Я брошу. Обещаю.

      У вас когда-нибудь было такое чувство, что глядя на человека, совершенно незнакомого, ты абсолютно уверен, что не сможешь его забыть? Черты лица, походку, мимику — это да, безусловно, время запылит в памяти, но эмоции, пережитые в тот короткий миг, останутся с тобой навсегда. Я испытал это на себе. Это было так восхитительно, волнительно, незабываемо, и в то же время томительно до невозможности и почти физически больно, будто ты усыхаешь изнутри, отдавая все жизненные соки на эти секунды.       Перевернувшись с бока на бок, тяжело выдыхаю — еще один день прошел так же, как и многие до него. Прошел по мне и, как всегда, мимо.       Чем привлек мое внимание тот парень, не берусь сказать. Обычный пацан, каких сотни скитаются по нашим улицам. Невысокий, в меру развит, лет девятнадцати-двадцати на вид. Темные потрепанные джинсы, разрезы на коленях, что я категорически не приемлю, но в его случае они смотрелись уместно, даже привлекательно, обнажая крохотную часть голых коленей. Свободная спортивная куртка, кепка с неизвестным мне логотипом… Ничего запоминающегося, но я смотрел на него и не мог заставить себя отвернуться, продолжая взглядом бессовестно изучать чужое тело, единственное, вызвавшее во мне интерес из общей плотной толпы людей, собравшихся на остановке. Засмотревшись, я и не заметил, как сам стал объектом его изучения, только, в отличие от меня, он делал это открыто и как-то буднично и лишь усмехался. Мне показалось, что меня видят насквозь, аж мороз по коже. Сам же я будто в душу его глядел, обнажая физический корсет из плоти и открывая беззащитно-чистое естество, ныряя слишком глубоко в другого человека, понимая, что уже тону. Это длилось не больше минуты, но оказалось достаточно, чтобы весь остаток дня и полночи я потратил на размышления касательно всего, что было и есть в моей жизни, а еще того, чего в этой самой жизни нет.

***

      Больше не находя в себе сил валяться, трачу пару часов на возню в интернете, выпиваю несколько кружек кофе и крепко дымлю, хоть и по-партизански, в окно, убеждая себя, что поспать сегодня мне все-таки удастся. Самообман действует уже под утро, и когда я погружаюсь в самый глубокий сон, безжалостно начинает орать будильник. Причем орать из соседней комнаты, потому что сам я, идиот, там его и оставил. Следом за будильником не менее выразительно вопит Денис, только уже с матами и угрозами, за что в скором времени получит подзатыльник, если я все-таки соберусь и смогу разлепить воспаленные от недосыпа веки.       — Да проснулся я! — хрипло ору сразу обоим, резко садясь и уже потом открывая глаза. Солнце из окна светит как по заказу — прямо в шары, вот просто все условия для хорошего настроения.       — Да насрать мне! — не унимается мелкий, приглушенно вещая из-под одеяла. — Выключи его!!!       А какой сегодня день?..       Сверившись с внутренним календарем, понял, что вроде сегодня суббота, а по ощущениям уже пенсия. Суббота… субботанька…       — Малой, ты спал, да? — Неловко замявшись, сползаю с кровати, подрагивая от холода, и плетусь с понурой головой к нему в комнату выключать источник адских звуков.       На меня из-под одеяла смотрят два обозленных сонных глаза, в лоб летит подушка, а телефон удается выключить лишь с третьей попытки — от холода руки трясутся, и сам вибрирую не хуже мобилы. Отопление отключили неделю назад, но не учли неожиданное похолодание, за что им большое спасибо. Спать в одежде — это круто! Уже почти привык.       — Ну… ты… это… — От вида его обиженной физиономии становится весело, хоть и стыдно… немного. — Спи тогда, рано же еще…       Пока меня не попытались придушить, ретируюсь из комнаты и плетусь умываться. Сил нет даже на то, чтобы почистить зубы, поэтому обычная, кажется, операция превращается в пытку. Полупустой холодильник оповещает меня, что и чай — это еда, и вообще, я почти не голоден, а Мелкий вчерашний суп доест. Что поделать — неделя до зарплаты, а рассчитывать на стипендию Дениса не приходится. Во-первых, брать деньги у ребенка (даже если ему уже восемнадцать, и тебе постоянно истерично орут в лицо «Я уже взрослый!» — он все равно ребенок) — это унизительно, а во-вторых, он так радуется, что может с заработанных копеек обновить себе шмотье или кроссы какие купить самостоятельно, аж душа радуется, поэтому я жду его «зарплату» даже больше, чем он, — видеть улыбку на его лице такая роскошь.       На работу иду пешком. Здесь шесть остановок, а если еще и наискосок, то вообще ходом минут сорок, не больше. Экономия должна быть экономной, а две поездки — это уже что-то. Не то чтобы я жаловался на свою жизнь, но такие сбои порядком выматывают: все время кажется, что ты должен сделать больше, но на это «больше» сил уже не хватает. Когда не на кого рассчитывать, выбирать не приходится, поэтому пашешь по-черному, хватаясь за каждую подработку, пускай и на износ каждый раз.       Нам было бы куда легче, будь у нас родители, — так мог бы подумать каждый, и оказался бы не прав. С тех пор как нас стало двое, мы выдохнули с облегчением. Даже тогда, стоя на кладбище, пока две свежие могилы засыпали сырой грязью, мы не смогли заплакать, а лишь почувствовали небывалое облегчение. Так нельзя — скажут все те же люди, многие и осуждали наше хладнокровное поведение (Малой вообще был в наушниках, я — пьяный), но нам было попросту наплевать — ведь они не знали, через что прошли мы, не знали нашей жизни, поэтому я вряд ли когда попрошу у них прощения. Мы выжили, а значит, все переживем. Вдвоем. Так правильнее.       Домой возвращаюсь за полночь. Устал, как сука: ноги ватные, от недосыпа слипаются глаза, и даже холодный, продирающий до костей ветер не может меня вернуть из собственных размышлений на грешную землю.       Наше детство никогда не было радужным. Жили в деревне, на грани нищеты. В доме разборки и пьянки. Все моральные принципы попраны. Нет ни любви, ни жалости. Жить хочешь — привыкай, становись частью этого мира, нет — сдохни и не мешай, и так лишний рот кормить в тягость.       Нас рожали как котят, вынашивая абы как, потому что аборт — дорого. Сначала я. Потом сестра — умерла при родах. Потом средний брат, трехмесячным задохнувшийся от угарного газа в бане — пьяные расползлись, пожар так неожиданно начался, а про малыша попросту забыли. Потом еще одна сестра, в три года утонувшая в реке, запутавшись в камышах. Последний был Дениска. Я мало что тогда понимал, не мог объяснить, почему не пускаю названную матерью женщину к ребенку, почему новый отчим вызывает отвращение, и каждый раз, когда я видел его возле ребенка, меня переполняли гнев и злые судороги.       Передернув плечами, ускоряю шаг. Холодает, еще и дождь моросить начал.       Я уже в школе учился, что удивительно как вообще туда попал, Малой даже в сад не ходил, поэтому я часто забирал его из дома, на смешки ребят лишь отмахивался, говорил, что он мне не мешает, наверно, поэтому Малой и рос не по годам развитый и таскался за мной, как за мамкой. Я не знал, как его любить, меня попросту не научили, я мог только защищать и верил, что это единственно правильное.       Я повзрослел. В школу ходил только затем, чтобы отдыхать от «дома». Постоянный запах грязи, сырости, перегара и падали начал бесить. Частые драки. Вечные скандалы. Пьяная ёбля. Психика пошатнулась, когда увидел, как отчим Малого к себе на колени затащил — играли вроде, — мне это не понравилось. Первая драка с ним. У него сломана рука, у меня — нос. Малой у соседки две недели жил, я упрашивал, к тому же болел он — он вообще был болезненный ребенок. Иммунитет ни к черту, еще и сердце слабое.       Старшие классы. В крови только злость и агрессия. Единственный человек, с которым могу успокоиться, — Денис. Мальчишка подрос, смышленый и добрый мальчик, не для нашей жизни. Наверное, я слишком его опекаю. Сам пропадаю в подворотне с пацанами, кровь кипит в венах, и любой раздражитель побуждает агрессию. Драки постоянные. Стал забывать, как выглядит мое лицо нормально, без побоев. Малой плачет, говорит, что сбежит, если я не остановлюсь. Чувствую, что теряю и себя, и его. Возвращаюсь в школу, напоследок отправляя отчима кататься на скорой.       Школа осталась позади. Малой уже почти год в интернате. Я медленно схожу с ума от бессилия и постоянных мотыляний к нему, дабы в очередной раз замазать его синяки и припугнуть слишком борзых малолеток. Ломаю Денису психику. Заставляю бить в ответ, даже если силы не равны. Даже если он не хочет. Чтобы боялись. Чтобы, суки, даже руки распускать не думали. После этого его два раза отправляют в изолятор, а позже домой. Виню только себя. Малой счастлив, что вернулся.       За год Денис меняется до неузнаваемости. Ему одиннадцать. Он замыкается в себе, пугается резких звуков и практически не отпускает меня от себя. Ищу причины и не нахожу их, но на глазах абсолютно нормальный человек перестает быть собой, становясь каким-то эфемерным и неживым. Почти не ест. Много болеет. Я пашу на мойке и не могу уделять ему время. Позже решаем, что институт я не потяну, не под то мозги заточены. Надо идти в армию и по контракту. Уходя, оставляю Дена бабушке, перевозя его в город…       Дома пусто и холодно, особенно меня напрягает тот факт, что Мелкого еще нет. Набираю его номер еще стоя в коридоре, почти сразу слышу хлопок подъездной двери, его рингтон, как дебил смотрю на свой мобильный, прищуриваясь, и наконец-то выдыхаю, слыша его голос на пролет ниже: «Я тут, Пах. Опоздал, прости». Стопорнув рядом, утыкается уставшей, раскрасневшейся от бега мордой мне в плечо, я как матерая ищейка обнюхиваю его на предмет алкоголя и сигарет, но кроме естественного запаха ничего уловить не могу. А так как я очень устал, решаю простить ему эту наглость или хотя бы отложить лекции, от которых тошнит даже меня, на завтра.       Денис не говоря ни слова тащит меня домой, набирает ванну, почти силой затаскивая туда, моет, вытирает и даже помогает одеться. Я как обколотый: руки не поднять, голова тяжелая. Кормит ужином, но я в упор не помню, что именно это было, просто не почувствовал ни вкуса, ни запаха. Уже потом укладывает меня в своей комнате и забирается рядом так, чтобы головой мне на грудь и телик видно было, и только тогда я расслабляюсь, запуская пальцы ему в темные жесткие пряди, массирую затылок и кожей ощущаю, как дыхание его выравнивается, как расслабляются мышцы спины, как теплеет взгляд, и из него пропадает эта злость на весь мир, которую я не могу выносить. И сам погружаюсь в некое подобие транса, оставляя все проблемы и трудности позади.       В висках стучит, словно метроном отсчитывает такт, веки тяжелеют, руки от тепла его тела раскаляются до покалывания на кончиках пальцев. Денис поворачивается лицом ко мне и утыкается носом в футболку на груди, руками — за спину, прижимаясь ближе. Его больше не трясет, и переживания дня отходят на второй план. Малой у меня не такой, как все. Он особенный. Уникальный. Со своим взглядом на мир. И с полной непереносимостью общества… Он боится людей. Боится физически, его может парализовать страхом от большого их скопления. Он эмоционально независим от всех и вполне прекрасно себя чувствует в одиночестве. Ему тяжело общаться с однокурсниками, в телефоне у него всего два контакта: мой и старосты — второй скорее формальность, чем необходимость. Это не делает его плохим человеком, но заметно усложняет ему жизнь. И мне. Но в произошедшем я виню только себя. Он не виноват, что все случилось так, как случилось. В том лишь моя вина, что не было рядом, что не углядел, хотя он и утверждает обратное.       Подтащив его повыше и уткнувшись носом в темную макушку, глубоко вдыхаю, пережидая очередную нескончаемую вспышку боли и гнева. С этим не смириться. По крайней мере, я так и не смог.       — Пашка, больно, — хрипит сквозь сон, щипая меня за спину, и я ослабляю хватку, глажу его по спине, извиняясь и успокаивая. Сейчас в моих руках уже сформировавшийся красивый юноша, пускай и с детской, ранимой душой, а тогда он был еще ребенок…       Меня не было год. Звонить я не мог, да и некуда было. Когда выдалась возможность вернуться домой, честно признаться, я не поехал сразу. Зависнув у сослуживца, прожигали жизнь несколько недель, уходя в отрыв по полной. Тогда мы могли себе это позволить: и адреналин кружил голову, и организм требовал экспериментов. Я возвращался с легким сердцем, с верой, что начну жизнь заново, что оформлюсь, пойду по контракту, Малого с собой заберу потом, когда осяду и званием разживусь… Но мечтам моим не суждено было сбыться.       Год. А сколько поломанных судеб…       — Выкинь все из головы, — просит Денис, ворочаясь и не давая мне утопиться в воспоминаниях.       Бабушки уже полгода как не было. В квартире все та же свора, перекочевавшая из колхоза сюда. «Родители» и не признали сразу, но потом попытались сделать вид, что рады, блеяли что-то про то, каким я стал… а я все искал глазами Дениса в этой одномастной, вонючей, пьяной куче дерьма, искал своего брата и не находил. Постепенно разум затмила паника, я шнырял из комнаты в комнату, искал его вещи, и они там были, правда, почему-то слишком мало. На мои вопросы отвечали неохотно, отчим сразу свалил, и если бы я все знал изначально, то не дал бы ему уйти…       — Пашка, хватит! — уже более требовательно, задирая мордашку вверх и заглядывая мне в глаза. Отвожу взгляд. Не могу на него смотреть. И лишь намеренно закапываюсь все глубже, вспоминая все до мелочей.       Как малого искал сутками, как нашел его чуть живого в психушке, как орал и бил стекла, когда меня не хотели к нему пускать. Вспоминаю даже, как разговаривал с врачом, как читал медкарточку, как меня убеждали, что малой не в себе и вряд ли восстановится. Рассказывали о том, что полгода назад его вернули в интернат, что навещал его только отчим, что позже мальчик жаловался на домогательства родственника, но ему не поверили. Что он пытался дважды покончить с собой, что последний раз оказался здесь два месяца назад со следами побоев и изнасилования! Мой мальчик!!! Я все это помню и, как бы ни мечтал, не могу забыть. Я даже помню голос того врача, его интонацию, его виноватый и в то же время равнодушный взгляд, а потом как темнота… Больница, капельницы, часы блужданий по городу, ярость… Я искал его. И нашел. Нашел недалеко от интерната, не стал спрашивать, не стал просить убиться самому, а сразу бил — четко и болезненно, как научили, как хотел этого. Ему — черепно-мозговая, повреждения мочеполовых органов и травма спины, мне — разборки с милицией. В итоге ему дали инвалидность и халявные деньги на бухло, мне два года условно и исправительные работы. Я не верил, что так легко отделался. Как позже узнал, менты помогли, сами засуетились, когда правду узнали, только доказать, что он Дениса насиловал, не смогли: малой молчал, а я не хотел поднимать эту тему — ему и так было хреново. Злость прошла, на её место пришло осознание, что с условкой дорога в войска закрыта, что работа хорошая — это мечта, а единственный человек, которого я люблю больше жизни, даже не смотрит на меня, не узнает, и я ни чем не могу ему помочь!!!       — Хватит! — рявкает на всю комнату и вырывается из моих рук. Смотрит зло, даже отчаянно, потом, дотянувшись до тумбочки, хватает стакан с водой и выливает её мне в лицо, рывком выплескивая жидкость прямо в рожу, а я как улыбался, как смотрел на него, задушенный своими чувствами, так и улыбаюсь, пока мне по роже следом не прилетает пощечина.       — Ты простишь меня когда-нибудь? — задаю, наверно, уже в сотый раз один и тот же вопрос. Денис злится, вижу, послать меня хочет, но терпит, пока сгребаю его обратно и прижимаю к мокрой груди, не сопротивляется, пока меня бьет сухая истерика. И лучше бы разрыдаться в голос, да нет больше на это сил, разучился, все в прошлом выплакал, пока выл у его койки и назад звал. Денис терпит и мои заебы, и мой характер, и что под замком могу его держать, если предчувствие плохое, он даже терпит мои приступы, когда совсем уставшего одолевает чувство вины, и после этого я люблю его еще сильнее, люблю как могу, как умею, готовый ради этого человечка на все. Наверно, поэтому он и терпит, знает ведь, что всецело принадлежу ему и никогда не оставлю. Никогда не отвернусь. Никогда не смогу посмотреть другими глазами.       — Не за что прощать, — осторожно выпутывается из моих рук и почти неслышно сползает с кровати, уходя на кухню. Гремит чайником, заваривает чай и тащит мне. Я внаглую курю в его комнате, даже не потрудившись дойти до окна, стряхивая пепел прямо в тот злополучный стакан. — И хватит об этом, — не просит — требует, передавая горячую кружку мне и забирая сигарету прямо из губ. — Не хочу вспоминать. Но я рад, что сейчас ты со мной. Я люблю тебя, — говорит так просто, так уверенно, что волосы встают дыбом, а тело бьет озноб. — Но ты все равно мудак, всю комнату мне провонял, — ворчит деловито, и мне кажется, что сейчас молодеет душой, — и белье сам меняй, — пытаюсь его поймать, он уворачивается и выскальзывает за дверь, — и вообще, сам тут спи, свинтус! — хлопает дверью комнаты и еще несколько минут возмущается моим поведением.       Белье я так и не меняю — сил нет, да и желания, посплю на две минуты дольше, ведь завтра снова на работу, работаньку мою, работочку, чтоб ее…       Утром просыпаюсь от прилетевшего в меня орущего телефона, надо мной стоит злющий невыспавшийся Денис, но такой милый, такой домашний, что я даже возмутиться забываю.       На столе ждет завтрак. Хлеб с маслом и чай — уже праздник. Так, откуда у нас масло? И хлеб?.. Не важно. Денис подозрительно притихший, все мнется у меня за спиной, будто спросить что хочет, и уже на выходе не выдерживаю я:       — Говори давай, лопнешь же от нетерпения. — Рассовываю по карманам телефон и сигареты, на последние Денис косится неодобрительно. Да брошу я, брошу!       — А можно… — от неуверенности даже заикнулся на последнем слоге и сам испугался своей реакции. — Не важно.       Попытку удрать пресек на корню, сцапав его за руку, правда, я все же сел, ноги затряслись.       — Можно, — киваю, соглашаясь, Малой даже оттаивать стал. — А что именно я разрешил?       Гулять пойти? Татуху? Порнушку посмотреть? Сколько мыслей, и все они вызывают головную боль и дурное предчувствие.       — Можно… — Сжав его руку, поддерживаю, стараясь придать ему больше уверенности и, как ни странно, это срабатывает. — Можно я приглашу друга к нам?..       Мой ахуй длится минут десять, за которые я успеваю кивнуть, чмокнуть его в макушку и пройти часть пути до работы. Как только до меня дошел смысл сказанного, останавливаюсь прямо посреди дороги, в меня врезается какая-то тетка, возмущается моим поведением, бьет авоськой по ноге, вроде даже матом кроет, а я стою как громом оглушенный и все понять не могу — радоваться мне или плакать. У Дениса появился друг?!