Лишь в музыке наше спасенье...

Клуб. Музыка. Зал взрывается от ритмов. Здесь полно всяких людей: простые клубные шлюшки, танцоры без аттестата, алкашня, которой просто некуда идти в этом злополучном городке и, конечно же, нарики. Эти обдолбанные тут везде: не боясь спалиться, толкают дурь каждому второму, обрекая чужое существование на вечную зависимость. Иван Брагинский такой же: заблудшая овечка, попавшаяся в лапы очередного наркодиллера. Неудачник ещё со времён средней школы, нелюбимый обществом Ваня внушил себе, что сейчас он вынужден скитаться по клубам и притонам подобных этому. Это ничтожество (как любит говорить его дед-военный), так легко сдалось в руки барыги и теперь получило новую дозу наркотика. Уже так полюбившегося ему среди прочих испробованных наркотиков. Экстази. Музыка глухо отдаётся в затуманенном сознании, тело как будто на автомате движется в туалет: Ивану стыдно принимать дозы на танцполе как все, ведь наркотик ещё не до конца разрушил его личность и самосознание. Заветная дверь открывается, выпуская противно сосущуюся парочку. Иван дрожащими руками вскрывает пакетик с драгоценными двумя часами удовольствия (несмотря на последующие 4-6 часов отходняка). Вдруг отворяется дверь кабинки, выходит он — Гилберт Байльшмидт. Лучший студент института, спортсмен, общественный деятель и просто любимец учителей, девушек и тайный объект воздыхания Брагинского. Байльшмидт оказывал знаки внимания Ване, но Брагинский терялся, принимая всё это за шутку. Раньше было достаточно одного взгляда Гила, чтобы Иван перестал что-либо понимать, но теперь всё изменилось… Едва заметив любимого сокурсника, он чуть не выронил из рук наркотик, так и не успев его принять. — «Что он здесь делает?» — тревожно пронеслось в голове Ивана, который представлял образы, где Байльшмидт весьма развращённо развлекается с местными шлюхами. От этих мыслей и окончательно наступившей ломки его затошнило. Выключая воду в умывальнике, Гилберт поднял взгляд на стоящего рядом парня. Он по-доброму оскалился, видя знакомого человека, но стоило ему перевести свой взгляд на то, что было в руках его сокурсника, как он сразу посуровел. — Что это у тебя? — требовательно спросил Гил, указывая на руки знакомого. У Ивана сердце ушло в пятки, в голове — каша. Он завёл за спину дрожащие руки с пакетиком наркотика и смог лишь тихо сказать «Ничего…» Гилберт ещё сильнее нахмурился, резко вывернул руку Брагинского и прижал его к стене. — Тогда это что такое! — грозно вскрикнул Байльшмидт, указывая на пакетик, в его глазах был страх. — Ты знаешь, что из-за этого тебя могут отчислить! Ваня терялся в эмоциях, дыхание спёрло от такой близости, но грубая правда ножом резала помутневшее сознание. — Да… знаю, — на глазах Брагинского выступили слёзы. — Но что мне остаётся делать, если только тут я хоть кому-то нужен! У Гилберта не нашлось ничего, что бы ему ответить. Парень беспокойно бегал взглядом по Ване, по потрескавшимся розовым губам, по болезненно алым щекам, по дорожкам слёз, бегущих из глаз. Иван вытащил руку из ослабевшей хватки и попытался оттолкнуть Гила, но тот опять перехватил Ваню за запястье, но теперь нежно положил чужую ладонь себе на плечо, придвигаясь ближе. Пакетик с экстази бесшумно упал на пол, когда Гилберт поцеловал Ивана. Так чувственно, так трогательно, так волнительно — это можно было сравнить лишь с действием ЛСД, марихуаны или того же экстази. То ли от подобных ассоциаций, то ли от неожиданной томной близости у Брагинского подкосились ноги: он практически висел на Байльшмидте. Гил нехотя разорвал глубокий поцелуй и посмотрел в глаза Ивана. — Ты бросишь это дело немедленно. Теперь я буду твоим наркотиком.