Патологоанатом

Джеймс Джозеф Мориарти родился в Голуэе, в 1976 году. Его свидетельства о рождении больше не существует. А если бы и существовало, то в нем были бы указаны имя его отца (Доктора Джозефа Артура), его матери (Миссис Элизабет Энн) и его вес при рождении (2.7 кг). Оно бы не поведало вам, что глаза его были голубыми, или же, что он вошел в этот мир также, как и покинул его, — взывая. Оно бы не рассказало вам, что через пять минут его мать (Миссис Элизабет Энн) родила дочь, его сестру. И близнеца. Записи ее рождения сгорели вместе с его собственными, но если бы этого не произошло, то вы бы знали ее имя. Мэри Элизабет Мориарти родилась в Голуэе, в 1976 году. Они будут звать ее Молли. 12 Тогда их не звали Мориарти, определенно нет. Мориарти — это шифр, малый кусочек большого пазла. Джим выбирает его, когда им исполняется двенадцать, после того, как умирает их мать, а отца забирают, и они становятся нищими сиротами, как в книге сказок. Он пишет это имя над мятым сгибом коричневого бумажного пакета. Его перо дрожит, волнуясь, как и пламя в его глазах. Джим и Молли Мориарти, пишет он, выводя длинные тяжелые завитки в буквах l и y. Она берет шариковую ручку и аккуратно переписывает, ее надпись маленькая, аккуратная и крайне неприметная. Джим и Молли Мориарти, пишет она снова и снова, покрывая морщинистую бумагу их новым именем, и когда Джим забирает надпись у нее, чернила размазываются под его пальцами. Это то, что мы есть на самом деле, говорит его улыбка. Это то, чем мы становимся. Они будут использовать много других имен. Но это единственное, которое они запомнят. 5 Их отец — профессор математики в Тринити, и когда в конце дня он покачивает Молли в своих руках, она пробует осевший мел на его одежде, похожий на пустынный песок под ее языком. Иногда она чихает в его воротник, и он смеется. — Здравствуй, мышонок, — говорит он ей шепотом на ухо перед тем, как подхватывает Джима в другую руку и кружит их вместе, неразрывным кольцом по всему залу. Их мать смотрит на них из-за дверного косяка, и ее уставшее лицо преисполняется любовью. (Джиму не нравится, когда его кружат, ему не нравится, когда его носят или обнимают или ограничивают, но он хорошо притворяется. И только Молли может видеть край его улыбки.) — А теперь, — говорит ее отец, с ребенком на каждом бедре, — что хочет мой мышонок на обед? — Сыр, — отвечает Молли, довольно серьезно. — Мыши едят сыр. — И шоколадное печенье, — добавляет Джим с очаровательной щербатой ухмылкой. — Мыши сходят с ума по шоколадному печенью, — ее родители смеются, но Молли не понимают почему. Мыши съедят, что угодно, думает она, поэтому они и вредители. Ее мать ведь расставляет мышеловки и прочее. — Не хмурься, мышонок, — говорит отец, целуя ее в щеку. — Ты обязательно получишь свой сыр. — В мышеловке? — спрашивает Молли, мысленно рисуя маленькие пушистые тельца и их маленькие перекусанные шейки. Она видела их там, в ловушке, еще дергавшихся после этого. Ее родители смеются снова, и их глаза сверкают в свете лампы. Молли нравится их смешить, но она хотела бы большего ответа на свой вопрос. 7 У Молли мягкие, по-мышиному коричневые волосы, которые вьются около ее ушей, иногда путаясь. Она мала для своего возраста, со своими бледными пальцами и беспричинной тревожностью, и она часто прячется в бельевом шкафу, под столами и за пыльными шторами. И старается не чихать. Люди думают, что Джим умен, и это действительно так. Он всегда знает, что сказать и как это сказать, и когда из университета приходят друзья его отца, они видят доказательства и уравнения Джима, решенные с трепетом в их затуманенных виски глазах. Впечатляюще, говорят они. Поразительно. Они шепотом перебрасываются словом гений, хотя Молли решила те же самые уравнения еще в полдень после школы, и она показала свою работу. Но Молли прячется от гостей, от учителей и от матери с отцом. Она не прячется лишь от Джима, потому что он всегда найдет ее, и потому что он не любит искать. И если она все же попробует, то он встанет возле нее, слишком большой и слишком теплый, и дышащий очень громко, его острые колени вопьются в ее кожу, и скажет: «Если ты когда-нибудь сбежишь от меня снова, мышонок, то я сожму тебя так сильно, что твои руки посинеют от боли.» — Если ты когда-нибудь так сделаешь, — шепчет она в ответ, — то я откушу твои пальцы. — Ням, — говорит Джим, причмокивая губами, а затем мать находит их, взрывающихся смехом в глубинах темной каморки. 8 Молли всего лишь восемь, когда она впервые видит человеческий труп. Она прячется в узком закоулке под лестницей, когда дверь на кухню со скрипом открывается, наполняя зал летними запахами полуночной аллеи. Две мужских тени заходят внутрь, их шаги отдаются громкими звуками в сонном доме. У второй тени аккуратная борода ее отца и узкие плечи, а первая — выше и шире в поясе и груди. Ее отец включает на кухне свет и Молли видит нож в его руке. — Блядь, Джо, — говорит мужчина, что шире, и его голос дрожит. У него рыжие волосы, темно-рыжая борода и багровое разгоряченное лицо. Он смотрит на нож широко раскрытыми глазами и становится еще бледнее от страха. — Я не знаю, что они сказали тебе, но это не я, клянусь. Мне хватает ума не брать чужое. Улыбка ее отца приобретает знакомый вид. — Интересное оправдание. Для вора. — Я не крал у тебя, — надрывно говорит широкий мужчина, готовый расплакаться. — Ты же знаешь, что нет. — Да, — говорит ее отец чересчур спокойно. — Я знаю, — он подходит ближе к широкому мужчине, и Молли видит, как его хватка на ноже меняется. Он сжимает рукоятку все сильнее. — Но к нашему сожалению, Майк, остальные в городе не понимают всех тонкостей нашей ситуации. Они думают, что ты взял верх надо мной. И что ты победил. Но я не могу позволить им считать так и дальше. Нож аккуратно входит в живот широкого мужчины, вспарывая его от желудка до груди. Он разваливается по кухонному полу, падая от резкого потока темной крови и еще более темных разбрызганных теней его кишок. Мужчина умирает мгновенно (беззвучно содрогаясь, как мышь в ловушке), и Молли встречается с его глазами перед тем, как в них меркнет свет. Ее отец стоит над телом, провожая взглядом кровь, бегущую по белому линолеуму. Ее поток подбирается к носкам его ботинок. — Молли, подойди сюда. Она выползает из-под лестницы и заходит на кухню. Пол слишком холоден для ее босых ног, и она прячет свои руки в карманы ночного халата. Отец сидит за кухонным столом и, положив нож рядом с корзинкой для фруктов, поднимает ее к себе на колени. — Итак, — говорит он и пододвигает её ближе к себе, окропляя ее ребра кровавым рукавом. — Почему мышата не спят в такой поздний час? — Я не могла заснуть, — говорит Молли. Она хмурится, видя тело на полу. — Почему он не пытался остановить тебя? Он ведь был больше и сильнее. — Какой хороший вопрос, — говорит отец и целует ее в макушку. — А что ты думаешь, Мол? Почему он не мог меня остановить? Она усердно думает, вспоминая лицо мужчины, когда зажегся свет, и он впервые увидел нож. То, как его руки тряслись, когда он протягивал их в тщетной мольбе. Ее глаза останавливаются на теле широкого мужчины, а точнее, на растущей пустоте внутри него. (Она никогда не думала, что в людях так много всего. Она хочет увидеть больше.) — Он боялся тебя, — в конце концов говорит она. — Ни ножа, ни боли, ни даже смерти — он боялся тебя, — и оборачивается, чтобы посмотреть ему в глаза. — Я права? — Мой маленький гений, — говорит ее отец и заправляет выбившуюся прядку волос ей за ухо. 9 Той осенью Джим начинает приносить ей мертвых птиц. — Я мог бы оставить в живых кого-нибудь из них для тебя, если хочешь, — говорит он, что удивительно щедро с его стороны. (На самом деле, Джим никогда по-настоящему не научится делиться), — Такими они намного забавнее. Молли качает головой и надевает пару резиновых перчаток: — Я узнаю из них больше, когда они уже мертвы, — говорит она и протягивает свою руку в просьбе. — Скальпель. Джим передает ей заточенный кухонный нож. — Я думал о том, чтобы поймать кота. Молли замирает, ее нож нависает над грудью воробья. — Это было бы интересно. Анатомия кошек намного больше похожа на реальную, чем у птиц. Джим наклоняется над ее импровизированным столом для вскрытия, подпирая свой подбородок рукой. Он ухмыляется ей: — Кроме того, кошки умеют кричать. Молли хмурится: — А разве птицы — нет? — Не знаю, при мне они никогда не кричали. — Интересно, — говорит Молли, и проводит кончиком ножа по воробьиному горлу. 11 В первый раз Джим пытается убить ее через неделю после их одиннадцатого дня рождения. Они сидят наверху, расположившись на лестничной площадке их длинного, узкого дома, и решают задачу, которую отец дал им тем утром за кухонным столом, поедая тосты. Полуденное солнце вливается через окно, захватывая пыль. Джим лежит на животе, опираясь подбородком на край открытой тетради. — Я сделал, — усмехается он. — Я закончил первым, — и наклоняет голову в сторону, смотря на нее. — Я всегда заканчиваю первым, ты заметила? Молли вглядывается в его работу. — Если честно, то нет, — говорит она, отмечая что-то острым кончиком своей ручки. — Здесь ошибка. Ты поторопился, я могу объяснить, если хочешь. И он ударяет ее по лицу, достаточно сильно для того, чтобы ненадолго оглушить, пока хватает за волосы и тащит к краю площадки. — Я не делаю ошибок, — говорит он ей и сталкивает вниз по лестнице. У нее сломана правая рука и вывихнуто плечо. Но она говорит доктору, что споткнулась о ковер и упала, что была неуклюжей, и что это было ее собственной глупой ошибкой. Она смеется вместе с ним, будто это просто шутка с неприятным концом. Ее отец может видеть сквозь ложь, как другие люди видят через стекло. Он стоит рядом с ней, положив одну руку на плечо Джима, а другую — на ее. И молчит, не противореча рассказу. Той ночью Джим спит в кресле рядом с ее кроватью, и его голова покоится на бедре девочки. — Я не знаю, как бы я жил без тебя, Мол, — говорит он в темноту. — Я не знаю, как бы я дышал. — Своими легкими, наверное, — отвечает Молли и терпит боль в руке, переплетая свои пальцы с его. 11 Через четыре месяца Джим рассказывает историю о вчерашнем скучном матче по футболу, к концу которой начинает путаться словах. — Что-то не так, — бормочет он, мямлит, силой вытягивая из себя слова; он держится руками за голову, вглядываясь в воздух перед собой, и его глаза расширяются, с ужасом и страхом, и (приятным) удивлением. — Мол, — говорит он, — что-то не так, я не вижу… Все начинается с невнятной речи и помутнения зрения, его левое веко внезапно поникает, и доктор говорит об инсульте и нервно-мышечном заболевании, и нисходящем параличе перед тем, как они вводят в его позвоночник иглы и клеят снимки мозга на стену. Они тихо бормочут, как мычит скот на безликих пастбищах, и костяшки ее родителей белеют от страха. На следующее утро Джим не может поднять свою руку. — Затем это будут твои ноги, — говорит ему Молли, когда взрослые наконец-то оставляют их одних в больничной палате. («Бедные дети, — говорит один из докторов, — похоже, они очень близки», — и ее отец прикрывает свой рот, кивая в знак согласия.) Она сидит на краю кровати, скрестив ноги, и положив руки на колени. — Ноги, затем желудок, а потом и легкие. Скорее всего, ты задохнешься. Джим пытается улыбнуться ей, но его губы странно подрагивают. — Отрава, — бормочет он и выдыхает, словно смеясь. — Как по-девчачьи. — Пожалуй, — говорит она, — приму это за комплимент. — Она качает своей здоровой ногой туда и обратно, слева направо, и больничная койка скрипит под ней. — В твоем соке была небольшая доза ботулотоксина. Я могла бы научить тебя этому, если захочешь. Он слабо кивает ей, и она с улыбкой наклоняется к нему, чтобы поцеловать в лоб. Молли рассказывает врачам о фасоли в забавной банке, которую она нашла за магазином; о той самой фасоли, которую Джим съел для нее на спор. И через одну сыворотку от ботулизма и пять длинных недель лечения, Джим наконец-то может встать на ноги. Она отдает ему свои костыли. 19 Они не вспоминают об отравлении вплоть до университета. — А что, если бы я не догадался? — однажды спрашивает он вечером, когда они вместе едят карри. У него остается соус на подбородке, и она аккуратно убирает его своим большим пальцем. — Что, если бы я не узнал, что это была ты? Она пожимает плечами. Вытирает палец о скатерть. — Тогда ты бы умер. В этом и был весь смысл. У нее нет сомнения в том, что он ее любит. И в такие моменты, она отчетливо видит это в его глазах. 12 Когда им двенадцать, их мать спускается на кухню посреди ночи, ставит чайник на плиту и стреляет себе в голову. Молли никогда прежде не видела, как ее отец плачет; он выталкивает их из кухни, прочь от крови, медленно растекающейся по белому линолеуму. Большая часть лица ее матери навсегда потеряна, раскинута по шкафам, чистой посуде и ковру у подножия раковины. Ее отец пытается закрыть им глаза и прогнать их. — Нет, — говорит она, сжимая пальцами его рубашку. — Нет, я хочу посмотреть… Чайник до сих пор свистит. 12 За день до своей смерти, их мать отправила в Гарду* достаточно доказательств для того, чтобы упечь их отца в тюрьму на пожизненное. Они забирают его из дома, прямо перед рассветом, и сковывают ему руки за спиной. Его ботинки оставляют кровавые следы в зале. — Я рад, что она мертва, — говорит Джим, сидя на лестнице, и сжимая руку Молли в своей. — Жаль только, что она так быстро умерла. Полицейские буквально разбирают их дом по кусочкам. Выискивают доказательства. Не подпускают никого на место преступления. Один из сотрудников отрывается от своей камеры и ошеломленно смотрит на них. Он услышал. — У моего брата шок, — говорит Молли забитым, слезящимся голосом. — Кто-нибудь уже говорил с нашей бабушкой? Я не думаю, что он уйдет отсюда с кем-нибудь, кроме неё. — Я… я схожу узнаю, — говорит мужчина, и сбегает к до сих пор кровавой сцене на кухне. Молли сильнее сжимает пальцы Джима своими, и тот шипит от боли. — Какого чер… — Тебе нужно научиться вовремя затыкаться, — говорит она и наклоняется к нему, опуская голову на его острое плечо. Воздух в доме пахнет приторно-сладко, жирно, с запахом незнакомцев и грязи на улице; она зарывается носом в воротник Джима и вдыхает чистый запах мыла и мальчика. — Нам нужно скрыться, — говорит она, придвигаясь к его горлу. — Нам нужно исчезнуть. Его руки крепко обхватывают ее плечи. — А то что? А то они нас поймают, думает она, и закрывает глаза от вспышки камеры. 34 За неделю до взрыва на Бейкер Стрит, Молли спрашивает Джима, что он помнит об их матери. — Странный вопрос, — в привычной манере протягивает он, вальяжно развалившись в кресле и закинув руку на его пластиковую спинку. Наверное, это можно считать их первым свиданием: торопливый обед в больничной столовой и открывающая сцена небольшой забавной психодрамы, которую Джим поставил для своего любимого врага. Его поза выглядит неправильной, абсолютно нехарактерной и неуместной; и Молли хочет ударить его по голени. Но вместо этого она лишь зачерпывает очередную ложку салата. — Мы можем не говорить об этом, — говорит она, чувствуя вину, — если это тебя огорчает. Он подается вперед и его глаза сужаются. — Это не огорчает меня. Она пожимает плечами. — Хорошо. — Это действительно так. — Он выдает из себя кокетливую улыбку. Их коллегам за соседним столом, возможно, и кажется это жутко очаровательным, но вблизи же она выглядит как гримаса. — Я помню, как она разгадывала каждое утро кроссворды, записывая все ручкой. Я помню, что она грызла мятные леденцы после ужина. Я помню, что у нее были такие же длинные волосы, как у тебя, а еще я помню, как она предала нашего отца и выстрелила себе в свое чертово лицо прежде, чем он смог сделать это вместо нее. Молли кивает. — Я тоже это помню, — говорит она и тихонько пинает его под столом. 13 Они покидают Ирландию сразу после похорон матери. В доме их бабушки в Брайтоне широкие окна, густые ковры и бледная отделка, и отдаленный шум моря не дает Молли заснуть, из-за чего та весь первый год ходит с красными глазами. А еще здесь все чуждо. Однако она думает, что в Брайтоне также много мест, как и в Дублине, где можно спрятаться, (за книгами, за домашней работой, за улыбкой), и она привыкает. Понемногу. Но Джим — нет. Он всегда был всеми любим, а теперь мальчики в школе зовут его педиком и уродом, и корчат свои лица, дразня и насмехаясь, и они понятия не имеют, говорит он, никакого гребанного понятия, что он может сделать с ними. И что он сделал до этого. Той весной в округе пропадают четыре кошки и одна собака. Молли и Джим помогают в поиске, развешивая объявления о пропаже на фонарных столбах и стенах домов. Джим все время улыбается, и их бабушка называет его хорошим милым мальчиком. В тот первый год в Брайтоне Молли узнает очень многое. 13 Стул около нее скрипит. — Ты действительно это читаешь? — спрашивает некто низким голосом, и Молли издает испуганный писк, поднимая глаза от книги. Рядом с ней сидит высокий, светловолосый парень, и его руки лежат на библиотечном столе. Он знаком ей — старше на два года и довольно популярен, несмотря на свой неуклюжий рост и едва заметную россыпь прыщей на лбу. Его выражение лица выглядит откровенно глуповатым. — Извини, — говорит мальчик. — Не хотел тебя напугать. — Нет, все в порядке, — говорит она и мгновенно прижимает руки к коленям. — Это просто… Обычно люди меня не замечают. Я имею ввиду, в библиотеке. Когда я читаю. — Она моргает и смотрит на него. — Что ты сказал? Мальчик улыбается снова. — Я спрашивал про твою книгу, — он наклоняется ближе и его плечо почти задевает ее собственные. Он хмурится, всматриваясь в рисунок на открытой странице. — Это ведь сердце? — Селезенка, на самом деле, — говорит она. И, видя его озадаченный взгляд, добавляет: — Не самая здоровая. — О, круто, — он отсаживается назад, и она снова начинает дышать. Он пахнет хлоркой и несвежими чипсами, и биение ее сердца отдается стуком в ушах. Он что-то спрашивает, но она не слышит. — Что, прости? — говорит Молли и мальчик снова смеется. — Я спросил, хочешь ли ты стать доктором? — О, да, — говорит она. — Скорее всего, судебным патологоанатомом. Они вскрывают людей и узнают, как те умерли. — Она закусывает губу. — Это звучит странно, не так ли? Определенно очень странно. — Нет, это звучит интересно. Пугающе, но интересно. — Он вновь смотрит вниз на селезенку, и его вытянутое, дружелюбное лицо накрывает внезапное смущение. — И, кстати, я тебя замечаю. — Что? — Ты читаешь здесь каждый день после уроков. Про медицину и математику, а иногда играешь в шахматы с братом. Мне кажется, ты просто поддаешься ему, чтобы избежать его припадков, когда он проигрывает, — уголки его рта подрагивают. В небольшой, самоироничной полуулыбке. — Ты сказала, что никто тебя не замечает, но это не так. Я замечаю. — О, — говорит она, пораженно. — Я… — Меня зовут Карл, — говорит мальчик. — Карл Пауэрс. — А я — Молли, — она делает вздох, уже потерявшись в любви. 34 Двадцать один год спустя она заходит в лабораторию Бартса и видит его кроссовки, лежащие на столе рядом с микроскопом Шерлока. На их подошвах до сих пор виднеется налипшая грязь из Сассекса. (Рука Джима мягко оседает между ее лопаток и она улыбается слову «роман») 13 В первый раз Карл целует ее, когда они стоят на крыльце дома ее бабушки. У нее песок в ботинках, между ее пальцев, и его рот на вкус очень соленый. Как море и чипсы. — Можно? — спрашивает он, и она быстро кивает, поднимая глаза выше, чтобы встретиться с ним, наклоняющимся вниз, и сначала это немного ужасно, в самом прямом смысле. То ли его рот слишком большой, то ли ее — слишком мал, и ей хочется провалиться под землю при первой возможности. Но затем его рука обхватывает ее голову, придерживая длинными пальцами, и его лицо находится выше, а ее сердце рвется к нему. Он мокро целуется. В принципе, ей все равно. — Только посмотрите, — говорит Джим из-за открытой двери, и его голос высокий настолько, что режет слух, и ну-чертовски-довольный. — Какая сладкая парочка! Поцелуй внезапно заканчивается. И Молли не открывает свои глаза. — Карл, — говорит она. — Ты знаешь моего брата Джима. — Эм, да, — говорит Карл, и по его голосу она понимает, что он один из тех парней в школе, один из тех самых парней, которые зовут Джима педиком и наливают испорченное молоко в его спортивную сумку. Он делает шаг от нее, и его руки неуклюже висят по сторонам, не зная куда деться. — Привет, чувак. И Джим одаривает его долгим, жалким взглядом: — Как я рад снова тебя видеть, Карл, — говорит он и на мгновение даже не скрывает пустоты в своих глазах. Карл вздрагивает, и губы Джима изгибаются в широкой, подлой улыбке. — Мол, ты опоздала на чай. Бабуля ждет. — Я лучше пойду, — говорит Карл и отходит назад, спотыкаясь. — Я лучше… Увидимся в понедельник, Молли. В библиотеке? — В библиотеке, — соглашается Молли, и затем он уходит, вниз по ступеням, тротуару и прочь отсюда. Джим обхватывает ее талию сзади, и его подбородок покоится на ее плече. Вместе они смотрят, как Карл уходит. — Готов поспорить, ты бы хотела вскрыть его, — говорит Джим, обдавая ее ухо горячим дыханием. — И посмотреть, что внутри. Она накрывает его руки своими. — Готова поспорить, ты бы хотел присутствовать на этом. Он смеется: — Мой маленький мышонок, — говорит он. — Ты так хорошо меня знаешь. Бабушка зовет их, и они заходят внутрь на чай. 13 В день, когда Карл тонет в Лондонском бассейне, Молли смотрит на турнир с трибуны. Ее горло болит от густого вкуса хлора, а голос — хриплый от восхищения. Она держит в руках коричневый бумажный пакет с их ланчем: сэндвичами, чипсами и двумя еще холодными банками имбирного пива. Она прижимает его к груди, пока кричит, поднимается на носках, чтобы увидеть через толпу и кричит Быстрее, Карл, ты сможешь! Я знаю, ты сможешь. Он делает рывок, и на странное, невесомое мгновение она думает, что он услышал ее, думает, что сейчас он поднимет голову из воды и ответит ей. А затем он делает один рывок за другим. Он уже мертв, когда его вытаскивают из воды. Голова безвольно лежит, накренившись в сторону, и она смотрит в открытые незрячие глаза. Его левое веко слегка опущено. Бутылка лекарства от экземы до сих пор лежит в его шкафчике, спрятанная в один из его кроссовок. Она забирает их оба — выкидывает ланч в бак и прячет кроссовки в бумажном пакете. Они аккуратно прижимаются к ее руке, когда она возвращается в толпу. Джим всегда забывает о деталях. 34 — Так должно быть, — говорит Джим двадцать один год спустя. Его лоб касается ее собственного, и их дыхание смешивается. — Он слишком близко. И видит слишком много. — Он не видит меня, — возражает Молли, думая, что этого достаточно для его безопасности. Но это не так. 13 Через два дня после смерти Карла, Молли прогуливает школу и садится на поезд в Лондон. Бассейн не стал местом преступления. (Несчастный случай, пишут в газетах, и все с этим согласны.) Ее шаги раздаются эхом по плитке, когда она идет, а мягкие звуки фильтра слишком громко шумят в тишине. Она присаживается на край бассейна, и ее пальцы касаются воды, тревожа свет снизу. — Нет, послушайте меня, — говорит голос мальчика из коридора снаружи. И она слышит две пары быстрых, настойчивых шагов, подходящих все ближе. — У Пауэрса никогда не было никаких приступов или нервно-мышечных расстройств. Он был абсолютно здоров, не считая состояние кожи и легкого случая гастропареза. Эти факты, в связи с пока еще необъяснимым исчезновением его кроссовок… — Смотри, малыш, — говорит голос мужчины, и два силуэта появляются в матовом стекле двери: один — низкий и грузный, другой — высокий, размахивающий своими длинными руками. Мужчина прочищает горло. — Ты знал Карла Пауэрса? — Нет, конечно нет, — решительно говорит мальчик. — Я прочел о нем в газетах. Мужчина потирает лоб ладонью, и его поза выражает всевозможную утомленность и долготерпение: — Тогда ты еще прочел и о том, что у нас нет оснований подозревать иное. Смерть Карла Пауэрса была трагическим случаем. — Трагедия — это не объяснение, инспектор. Это пустые сантименты, замаскированные под анализ. — Пускай так, — говорит мужчина, — но, в конце концов, это все, что у нас есть. — Он по-отцовски похлопывает его по плечу, и мальчик едва сдерживает себя от того, чтобы отшатнуться. — А теперь, малыш, у меня есть настоящая работа. И попробуй только побеспокоить меня снова. Мужчина уходит. Мальчик ждет неподвижно, пока его шаги не исчезнут в коридоре, а затем резко оборачивается и толкает дверь в шумящую тишину бассейна. Их взгляды встречаются. — Я знаю, что ты здесь не учишься, — говорит мальчик. — Не стоит врать. Он высокий, угловатый и худой, как чучело, — внезапный всплеск роста за последние два месяца, думает она, и его голос еще не прекратил ломаться, так что он, должно быть, старше ее на год, но не более. У него темные, кудрявые и слегка длинные волосы; одежда хорошего пошива, дорогая, но отношение к ней небрежное — он прожег небольшую дырку в левом рукаве, а на правом виднеются пролитые химические пятна. Добавьте аристократический акцент, и скорее всего клеймо школьный зубрила будет аккуратно выведено чернилами у него на лбу. — Ты прав, — говорит Молли. — Я здесь не учусь. — Она сидит на краю бассейна, прижимая колени к груди. — Как и ты, кстати. Он хмурится. Обходит ее вокруг, положив руки в карманы своего пальто. — Ты не из Лондона. Я бы сказал, что Сассекс, судя по тому как произносишь гласные, со слабым, но безошибочно определяемым дублинским оттенком. Ты долгое время не жила в Англии и умышленно искажаешь свой акцент. — Твои туфли слишком тесные, — говорит она, — и жмут в пальцах. Ты уже вырос из них. Скорее всего, это твоя вторая пара за месяц. Он останавливается. — Ты знала Карла Пауэрса. — Да, — говорит она. — Он был моим парнем. Странное сосредоточенное выражение проходит по его вытянутому лицу: — Сочувствую твоей потере, — говорит он, сильно концентрируясь, будто эта фраза была выучена из словаря, который тот купил перед поездкой заграницу. Я очарована обычаями твоего народа, думает Молли, немного истерически, и начинает смеяться. Мальчик оступается: — Я сказал что-то смешное? — Нет, нет, прости, — говорит она и выдает из себя последний икающий смешок. — Я просто… Странная эта штука, горе. Сбивает тебя в самые неожиданные моменты. — Она встает, потирая глаза так, будто плакала. (Это не правда. Если она будет плакать, то Джим узнает) — Ты ведь серьезно не думаешь, что кто-то специально это сделал? Его голова наклоняется в одну сторону: — А ты? Глаза мальчика холодные и бледные, и их взгляд как гравитация, (как прилив, зовущий ее к морю), но Молли умеет лгать, когда это нужно. Она прячет свои ладони в рукава и дарит ему осторожную хрупкую улыбку. — Он был обычным ребенком, — говорит она. — Зачем кому-то убивать его? Мальчик фыркает и разворачивается. Она потеряла его интерес. — Зачем полезно только тогда, — говорит он, — когда ведет к вопросу как. Ты не прав, хочет сказать она, а еще больше чем это, она хочет снова встретиться с его глазами, хочет быть центром его мира и самым острым скальпелем его разума. Она хочет знать, что бы он увидел там, внутри. (Она думает, что перестала бы прятаться, ради него. Если бы он когда-нибудь удосужился посмотреть) — О, — говорит она тихим, встревоженным голосом, словно мышь перед тем, как ловушка захлопывается. — Мне нужно идти. А то опоздаю на поезд. Он хмурится и на мгновение уходит в себя. Она почти может видит табло на вокзале, отраженное в его глазах. — Ты уже опоздала, — говорит он и уходит. Дверь бассейна с хлопком закрывается за ним. Она проживет следующие девятнадцать лет, жалея, что не спросила его имени.