Патологоанатом

Он почти доедает свой сэндвич с ростбифом, когда задняя дверь его такси открывается, и молодая женщина проскальзывает внутрь. У нее темные от дождя волосы, ровно прилипшие к бледному лбу и шее. Внезапная буря застала ее совсем без зонта или плаща, и ее пестрый шерстяной свитер промок и начинает неприятно пахнуть. Тонкие черты ее лица (вздернутый нос, маленький рот) хотя и не самые обычные, но и не симпатичные, а даже странно расположенные между собой; она образованна, на данный момент работает (вероятно, в медицине — его кэб воняет больничным дезинфицирующим средством, ему хочется заткнуть себе нос), и страдает от незначительных социальных трудностей. А еще, по крайней мере, у нее есть одна кошка. Джефферсон Хоуп видит все это через зеркало заднего вида, в то время, как та закрывает дверь такси. Она уже ему наскучила. — Прости, дорогая, — говорит он и салфеткой вытирает горчицу со своего подбородка. — Я сейчас занят. Женщина убирает мокрую прядь волос с глаз. — О, — говорит она с нервным извиняющимся подергиванием пальцев. — Я не знала. — Все в порядке. Можешь посидеть, если хочешь. Обсохнуть немного. Она улыбается, и чаши весов все же склоняются в сторону симпатичности: — Спасибо, мистер Хоуп. Я обещаю, что буду не долго. Он оборачивается на это, как раз вовремя, чтобы увидеть сухую картонную папку, которую та достает из-под своего свитера. Она открывает ее, и он видит Хоуп, Джефферсон Х., церебральная аневризма, написанно сверху маленьким, аккуратным почерком. — У вас не должно быть этого, — говорит Хоуп, и это словно если бы он проснулся в первый раз за несколько месяцев. Мир становится интереснее, и он ухмыляется. — Я уверен, что вещи такого рода  — конфиденциальны. — И я тоже уверена, что вы правы, — говорит женщина. Она достает фотографию из папки и передает ему; это датированная компьютерная томография с его последнего визита к врачу. Он непрерывно смотрит на аневризму, на маленькую тень, которую та отбрасывает на его мозг, и женщина наклоняется вперед, опираясь локтями на свои колени. — Вам не кажется, мистер Хоуп, что люди недооценивают вас из-за того, что вы зарабатываете на жизнь таксистом? Он встречается с ее глазами и видит в них безмолвие. Спокойствие. Дождь барабанит по крыше кэба. — Ко мне пришла мысль. Она смотрит вниз на папку с файлами и ее мокрые волосы соскальзывают по плечу: — Невероятный акт доверия, не так ли? Садиться в машину к незнакомцу. Отдавать свою безопасность в их руки. Но мы не задумываемся об этом дважды, особенно, если этот незнакомец — таксист, — она смотрит наверх, и ее глаза горят. — Это доверие? Или мы просто забыли бояться людей, которых не видим? Его кулаки сжимаются и листы со сканированием мнутся. — Кто вы? — Мне кажется, люди всегда вас недооценивали, мистер Хоуп. Ваша семья, ваши начальники, ваша бывшая жена. Думаю, вам есть что доказать. — Она вытаскивает еще одну фотографию из папки — снимок его детей, смеющихся на камеру. Женщина улыбается, и выглядит немного как ребенок. — Должно быть, вы по ним скучаете. Он хватается за фото в ее руках: — Если вы намереваетесь угрожать моим детям… Она отсаживается назад, выражая подлинную боль в своих глазах. — Я бы этого никогда не сделала. — Она замолкает. — Хотя, может, и сделала бы, но обычно я посылаю кого-то другого, когда речь заходит об угрозах. Это важно — поручать такие вещи. — Она слегка поднимает плечи, мило пожимая ими. — И по какой-то причине, люди не находят меня слишком пугающей. Его рука дергается в сторону ненастоящего пистолета под сидением. — На кого вы работаете? — О, я — частный предприниматель. Семейный бизнес. Вы, наверное, не слышали о нас, мы редко развешиваем рекламу. — Она закрывает папку и опускает ее вниз, постукивая пальцами по коленям. — Вам нравятся пазлы, мистер Хоуп? Он внимательно смотрит на женщину снова (вздернутый нос, маленький рот и глаза, как трепетно заточенный кончик ножа) и на этот раз он видит. Медленная ухмылка искажает его лицо. — Я всегда наслаждался хорошими загадками, мисс Мориарти. — Отлично, — говорит самый опасный преступник в Лондоне, и ее улыбка сладка, как солнце. — Как насчет того, чтобы стать одной из них? 18 Ради университета Молли переезжает в Лондон. Джим следует за ней. Их первой квартирой становится душная комната в Уайтчепеле с заплесневелой ванной размером с чашу и настольной печью. Некогда белые стены уже серые от возраста и старой копоти, а их маленький холодильник воет ночью, гремя цепями, как старый призрак проклятого человека. Они никогда не были так счастливы. По вечерам Молли забирается с книгой в кровать, сворачиваясь в плотный кокон из одеял и лишних полотенец, и учится при свете паяльной лампы, укрытой от неумолимых зимних холодов. Ночью окна бледнеют от мороза, и она впадает в сон, не замечая этого и думая об открытых учебниках и нерешенных уравнениях. Близится рассвет, когда кровать прогибается под его весом. — Подвинься, — говорит Джим, и она слышит, как ее записи по микробиологии с глухим треском падают на пол. — Развалилась на всей кровати. — Между прочим, на своей кровати, — бормочет она, чувствуя, что губы немеют от холода и сна. Она вырывает одну руку из кокона и указывает на другую сторону комнаты. — Твоя — там. Иди. — Слишком холодно, — говорит он, и его пальцы оказываются на ее спине, разматывая одеяла и полотенца, понемногу оставляя ее без укрытия. Затем он прижимается к ней, грудью к ее лопаткам, и прячет свои колени в ее, и он такой холодный, что она невольно вскрикивает в подушку. — О, детка, — мурлычет он и глупо, пошло сопит ей в волосы. — Да ты вся горишь. Она слегка ударяет его локтем в ребра, и он ворчит. — Пахнешь, как сточная канава, — говорит она. — Где ты был? — В тех самых канавах. — Он придвигается к ней, сбрасывая свой джемпер и плохо подшитые брюки. Она слышит, как те падают на пол рядом с кроватью, и запах понемногу уходит. — Ты бы мной гордилась, Мол. Я завожу так много новых друзей. Молли вздыхает; понятие друга у Джима всегда было неоднозначным. Она натягивает одеяло на голову, скрываясь от холода и рассвета, льющегося через окно, и тянет его за руку, пока та не обхватывает ее талию, тяжело и крепко, как лед. Его дыхание опаляет ее шею, а остальная часть его тела горит от холода, и она вздрагивает, когда его пальцы дрожат в ее руке. Медленно, но он согревается. Солнце поднимается выше и застилает комнату своим светом. — Джим, — бормочет она, чувствуя тугое плетение одеяла на губах. — У меня занятие в десять. Он сонно целует ее в ухо: — Как прилежно с твоей стороны. — Если ты выключишь мой будильник… — Я не буду, — говорит он и запускает руку под ее футболку, широко обхватывая пальцами живот. — Пока ты не попросишь меня об этом. Его ладонь теплая и сухая, и она поддается ей. Улыбается: — Ты думаешь, что сможешь убедить меня остаться в постели на весь день и быть твоей грелкой. — Мне не нужно тебя убеждать, — говорит он. — Моя привлекательность говорит сама за себя. Она придвигается к нему, перекатываясь на другую сторону, и его рука скользит по ее спине. Она сталкивается с ним на теплой от сна подушке, видя тени, словно синяки под его глазами, и бледные губы. Он не врал насчет сточных канав; запах — недавний, но не бьющий в нос, канализационные воды, разбавленные с — она принюхивается — свежей почвой, вероятно, из сада и, скорее всего, в общественном парке. Он упал в грязь, некоторую смазал пальцами с шеи, после того как врезал — нет, толкнул: его костяшки нетронуты, а Джим никогда не упускает возможности, чтобы нанести ответный удар. И в таких случаях некоторые его бьют. А некоторые пытаются сбежать. Он широко улыбается: — Снова читаешь меня, мышонок? — О, отъебись. — Она прячет свою голову под его подбородком и вздыхает. — Просто в этот раз, — говорит она, — в этот раз я останусь дома. Он сглатывает, и она наблюдает за медленным движением горла. Его рука деликатно оседает на ее лопатку, почти нерешительно накрывая. И она позволяет своему рту коснуться кожи над его пульсом. Его ладонь сжимается. — Я знал, что ты поступишь правильно, — говорит он, мягко. — Я знал это. Молли слушает, как его дыхание замедляется, становясь тихими. Она наблюдает за его лицом, расслабленным и спокойным. Благодаря иллюзии невинности, приходящей со сном. В половине десятого она выбирается из кровати, чтобы поставить чайник, пересекая ледяной пол серией маленьких болезненных прыжков. Холодильник воет, и она сочувственно гладит его, перед тем как открыть дверцу и взять пакет молока. Пустой, конечно. Она надевает носки и обувь, чистый джемпер из прачечной Джима и его тяжелейшее пальто. Она оставляет записку на подушке, в которой говоритсяУшла за молоком. Скоро вернусь, и ставит щетку для ногтей и маленькую бутылочку дезинфектора на стол рядом с кроватью, в его прямом поле зрения. Он начисто вытер руки, но оставил следы женской крови, запекшейся под его ногтями, и ему понадобится щетка, чтобы все это вычистить. Иногда она думает об этом, как о приглашении или споре. Посмотри на меня, говорит он с каждой неуклюже спрятанной жестокостью. Посмотри, что я сделал. Разве тебе не кажется, что ты смогла бы лучше? 19 В свою вторую зиму в университете, Молли уезжает в Брайтон на рождественские каникулы. А Джим — нет. — Я действительно не понимаю твоего брата, — говорит бабушка, критично постукивая пальцем по стеклянной двери духовки. Жареная индейка сияет золотом при свете, и она хмурится. — Подумать только, на Рождество — и не со своей семьей. Где, ты говоришь, он? — Последняя открытка была из Чунцина, — слышится голос Молли из столовой. Ее бабушка наклоняется через открытую кухонную дверь, удивленно вздернув брови. Молли вздыхает. — Он в Китае, бабуль. Путешествует. Ищет себя. — Она ставит тарелки на нетронутую белую скатерть с большей силой, чем нужно. — Он приедет домой, когда будет готов. Сначала Дублин, затем Нью-Йорк и Чикаго, Москва и Гонконг. Большинство недавних открыток он купил в магазине для подарков в Чунцинском Зоопарке: фотографию двух панд, свернувшихся вместе в ветвях дерева. Они либо были погружены в муки искренней пандовой любви, либо же злобно пытались скинуть друг друга на землю; сложно сказать, что именно это было. Мышонок Молли, любовь моя, другая сторона открытки была покрыта его длинным витиеватым почерком, как сильно я скучай по твоему милому лицу. Я встречаю так много интересных людей и столько всего изучаю, и, как обещал, веду себя самым лучшим образом — ты бы не узнала меня, Мол, я словно ангел. Я почти такой же хороший, как ты. А затем он подписал ее, как подписывал каждую открытку последние четыре месяца: Тебе стоило поехать со мной. Навсегда твой, Д.М. — Должно быть, это очень трудно для тебя, — говорит бабушка позже за десертом. — Быть не рядом с ним. Молли хмурится, глядя на кофе. Перед небольшой прогулкой Джима по миру, самым долгим временем, что они провели не вместе, была ее пятидневная поездка в Глазго в четырнадцать лет. Они едва выдержали эту разлуку, проведя вечер после прибытия в запертой комнате, сидя бок о бок на ее постели, спинами к изголовью, и просто дыша в тишину друг друга. Больше никогда, в конце концов, сказал Джим, перед тем, как луна поднялась над домом, и она тихо согласилась. Это не то, чтобы потерять руку или ногу, думает она, — ничего драматичного. Ее сердце бьется как обычно (шестьдесят раз в минуту, плюс-минус) и она спит, и ест, и учится как всегда. Ее концентрация не пострадала, и ее настроение — тоже. Она чувствует себя собой, как обычно, вот только теперь она одна. Это терпимо, но только почти. — Я в порядке, — говорит Молли. Она черпает вилкой десерт, а затем задумчиво ее облизывает. — Хотя, теперь мне приходится управляться с готовкой самой, из него повар намного лучше, чем из меня. Ее бабушка с необычайной проницательностью смотрит на нее: — Молли, милая моя, ты считаешь, что я ничего не понимаю? Молли моргает: — Конечно, нет, бабушка. — Тогда, пожалуйста, перестань так со мной говорить. — Она роняет аккуратно сложенную салфетку рядом с тарелкой и отодвигает свой стул. — У меня есть еще один подарок для тебя. Я хотела подождать еще год, но, думаю, что лучше сделать это сейчас. — Она уходит из столовой, оставляя Молли смотреть на нее в замешательстве. И возвращается через минуту, ставя рядом с ее тарелкой небольшой пакет, со вкусом завернутый в красную и зеленую бумагу. Молли хмурится, видя это: — Бабушка, я… — Открой, — говорит она, и Молли открывает, скользит пальцем в складку остро сложенной бумаги и разворачивает ее с чистой, излишней точностью. Внутри лежит белая бумажная коробка, а внутри нее самой — фотография ее матери, поставленная в рамку. Она выглядит молодой на снимке, ей около девятнадцати, и хотя ее волосы — длинные, прямые и песочно-коричневые, — именно лицо Джима видит Молли в изящном профиле матери, а не ее собственное. У женщины на фотографии нос Джима и губы Джима, его узкий подбородок и смеющиеся темные глаза. Ее поза — официальная, а руки сложены на коленях, и Молли вспоминает о той твердой осанке. И о той холодной изящности ее улыбки. — Это перед тем, как она уехала в университет, — тихо говорит бабушка. Она дотрагивается до края простой рамки. — Вы с Джеймсом родились где-то через год после. — Я и не знала, что она была такой молодой, — говорит Молли, не отводя взгляда от лица матери. — Я даже не знала, что она ходила в университет. Рука бабушки вздрагивает. — Конечно, ходила, — говорит она и ее голос застывает. — Она была выдающейся. Мне кажется, что очень близко к уровню гения, хотя я никогда не проверяла. — О, — говорит Молли, — я не… — Конечно, нет. — Ее бабушка отводит взгляд, пряча пальцы на коленях. — Твой отец был одним из ее профессоров. Однажды, он сказал мне, что она научила его почти также многому, как и он ее. — Уголки ее губ приподнимаются в короткой, безрадостной улыбке. — Наверное, он думал, что это произведет на меня впечатление. Молли касается стекла поверх высокого лба ее матери. — Я не похожа на нее, да? Бабушка колеблется: — Она была тихой, как и ты. Не скромной, но сдержанной. Внимательной. — Ее губы поджаты. — Она была странной. Некоторые считали ее знания… тревожными. — Но не мой отец. — Нет, — говорит ее бабушка. — Мне кажется, не считал. — Она смотрит вниз на колени, и мышцы ее челюстей на секунду напрягаются. — Я волнуюсь за тебя, Молли. И за твоего брата. — Не стоит, бабушка, — говорит Молли и наклоняется ближе, чтобы поцеловать ее в щеку. Она пахнет приятно — как пудра для лица и десертное вино. Молли снова смотрит на лицо своей матери. На глаза Джима и изгиб его подбородка. — Спасибо за подарок, — говорит она и аккуратно ставит снимок обратно в коробку. 20 Трупы — чудесны. Она изо всех сил пытается спрятать интерес (восторг) от своих студентов и притвориться, что вид мертвого тела на столе вызывает у ее желудка плохой отзыв. Это — нормальная реакция, один из трех социально приемлемых ответов, которые она видела и научилась повторять, но сейчас ей не нужно об этом беспокоиться; никто не смотрит на нее. Люди вообще это редко делают. Сегодня на столе тело мужчины — пятьдесят семь лет, кавказец, инфаркт миокарда. Молли может прочесть историю его жизни по мышцам его рук, средневозрастных отложениях жира вокруг его талии и бедер, и слегка опухшим суставам его пальцев. У него холодное, мертвенно-серое, но доброе лицо, округлое в подбородке и щеках, и она не может сдержать улыбки. Он славный. Джим так хорошо понимает ее, лучше, чем кто-либо и когда-либо, но он не может понять этого. Джим думает, что люди — маленькие, бесполезные вещи, оловянные заводные игрушки, созданные для того, чтобы раздражать или развлекать; он не видит красоты их архитектуры, потрясающей сложности в обманчиво-глупой системе. Жизнь требует такого точного баланса крови и дыхания, кислоты и желчи, ткани и кости, и она всегда видела нечто красивое в ее прекращении. Смерть — это душная тишина в конце симфонии, отсутствие, хранящее все, что было раньше. И в ней есть ответы на все ее вопросы. — Я слышала, что если тебя вырвет на труп, то это автоматический провал, — шепчет девушка рядом с ней, жестоко улыбаясь уголками губ. Молли сглатывает, достаточно громко для того, чтобы весь класс услышал, и нервный смешок эхом прошел по комнате. Девушка ухмыляется, и Молли представляет ее на металлическом столе для вскрытия, голой и серой под ее ножом. По одному телу за раз, думает Молли и делает первый, аккуратный разрез на груди мертвого мужчины. 21 Их отец умирает в тюрьме 4 марта 1997 года. Они покидают Лондон следующим утром; две пары сменной одежды, две зубных щетки и расческа лежат вместе в изношенном кожаном чемодане. Джим несет его в левой руке, правой поддерживая ее локоть. — Ты, должно быть, дочка Профессора, — говорит тюремный охранник в Арбор Хилле* и наклоняется вперед, вглядываясь в стол, пока его длинный нос не касается самого стекла. — Ты прямо как он и описывал. Мэри, да? Она сглатывает. — Обычно люди зовут меня Молли. — О, да, конечно. Милое имя. — Он оборачивается на Джима, неуверенно изгибая бровь. — А ты ее молодой человек, верно? — Да, — говорит Джим, перед тем, как она может что-либо возразить. Он сжимает ее руку сильнее. — Я с ней до тех пор, пока она меня терпит. — Славный парень, — и улыбка охранника увядает. — Полагаю, вы здесь, чтобы забрать останки. — Она кивает, и он тянется к стопке бланков, качая головой. — Очень сожалею твоей потере, милая. Он был умным человеком, твой отец. Очень приятным. И очень воспитанным. — Спасибо, — говорит она и подписывает бланк, ставя свои инициалы в нужных местах. Джим стоит рядом, соприкасаясь с ней плечами. — Он никогда не говорил нам, что был болен. Если бы он… — Ты бы его навестила, да? — Охранник штампует красными чернилами слово ОСВОБОЖДЕН сверху каждого бланка. — Вот поэтому он тебе и не сказал. Последнее, чего Профессор хотел для своей девочки, — так это чтобы она увидела его в подобном месте. Поверь, он дал это очень ясно понять. — Он наклоняется под стол, а затем появляется снова, уже с маленькой квадратной картонной коробкой, края которой запечатаны серебряной лентой. А на самом верху обычной белой краской написано Арбор Хилл #5839. — Вот и он, — говорит охранник. — Готов к перевозке. Молли забирает коробку. Чувствует ее вес, перекатывающийся в руках. — Спасибо вам, — говорит она снова. — Вы были очень добры. — Не за что, милая, не за что, — говорит охранник и обратно возвращается к своему кроссворду. 21 Это занимает у нее меньше минуты — вскрыть замок на кухонной двери их детского дома. Текущий владелец сейчас в отпуске (забытые объедки гниют на серванте, а под ящиком лежит аккуратно сложенная почта за всю неделю) и дом тихий, мрачный в угасающем вечернем свете. Джим следует за ней внутрь, держа их старый чемодан в одной руке, а коробку с прахом — в другой. Они передвигаются по дому как призраки. Она молча отмечает взглядом изменения, зная, что он делает то же самое. Заменили пол на кухне, правда, уже давно — он в пятнах и сколах, а дешевая плитка оцарапалась годами использования. Шкафы были перекрашены (в болезненный зеленый цвет авокадо, чтобы скрыть кровь),, но другие изменения немного больше, чем обыденные признаки возраста и плохого ремонта. Ее укромное место под лестницей осталось все так же забитым паутиной, сломанная половица в зале знакомо скрипит, когда Джим встает на нее, качаясь назад и вперед, от каблуков до пальцев ног. — Интересно, — говорит он, — находили ли они когда-нибудь мертвецов, захороненных в подвале. Она скользит рукой вдоль перила, чувствуя его забытые выбоины на кончиках пальцев. Она видит, как он подступает к выключателю света, и ее хватка сжимается. — Не надо. Соседи увидят. Он оборачивается к ней, и его лицо наполовину скрыто в тени из-за света в тонких окнах. — Скоро потемнеет, Мол, — говорит он. — Что ты тогда предлагаешь? Их мать хранила свечные огарки и запасной коробок спичек в шкафу зала; она ищет по памяти и находит их, лежащих все там же, скользкими от слоя пыли. Она зажигает одну свечу и заталкивает остальные в пальто Джима. Пламя вздымается высоко, отбрасывая длинные тени, и она прикрывает его рукой. — Давай найдем, где будем спать, — говорит она, и вместе они поднимаются по узкой лестнице. Они уже не дети в этом доме. Их старые комнаты были переделаны в кладовки, доверху заваленные коробками и уродливыми силуэтами сломанной мебели. Ее пальцы задерживаются на двери бельевого шкафа, когда они проходят мимо; коридор замыкается вокруг них и содрогается при свечах. В его конце они находят главную спальню, большую комнату с низким потолком и закрытыми ставнями окон, чужим шкафом и темной деревянной кроватью, которую их родители делили на протяжении более десяти лет. Джим скидывает свои туфли и ставит их чемодан на потертый ковер. — Сон или еда? Молли сидит на краю кровати и медленно снимает ботинки, ее пальцы немеют от усталости и сырости. — Еда, я думаю. Если ты голоден. Он вынимает из кармана еще один белый восковой огарок и, наклоняясь ближе, зажигает его от свечи Молли. — Я посмотрю, есть ли что-нибудь в кладовке. Он, похоже, большой фанат черствых сухарей и консервированных супов. Она откидывается на изголовье кровати и ставит свечу в покрывшуюся инеем пепельницу на тумбе. — Скорее, сэндвичей с копченой рыбой. — Посмотрим. — Он останавливается в дверном проеме, будто хочет сказать что-то еще. Пламя свечи вздрагивает от его дыхания, и он пристально смотрит на нее изучающим взглядом, в котором мелькает нечто вроде беспокойства. — Я в порядке, — говорит она, забывая свое внезапное раздражение. — Иди. Принеси еды. — Раскомандовалась, — говорит он и исчезает в жидкой темноте коридора. Она смотрит на коробку с прахом, маленькую квадратную тень от картона и ленту на краю постели. Мой отец помещается в эту коробку, думает она, бессмысленно.Должно быть, он похудел. Джим возвращается через десять минут, но уже с зеленым яблоком, пачкой печенья и крошащимся куском хорошего чеддера. — Ты была права насчет рыбы. К счастью, у наших соседей дешевые замки и похвальный вкус в сырах. — Он прыгает на кровать и ставит еду между ними. — Вот и пир. — А напитки? Он достает бутылку пива из кармана своего пальто и настойчиво предлагает его ей. — Фирменное блюдо. Она дарит ему легкую улыбку. — Такой хороший добытчик. — Да, я семьянин. Так уж меня воспитали. — Он снимает с себя мокрое от дождя пальто и грязные носки, позволяя им упасть на пол с мокрым шлепком. Он заползает на кровать и садится рядом с ней, прислонившись спиной к изголовью, его пальцы на ногах голые и выглядят бледнее одеяла. Их плечи соприкасаются. — Дорогая Молли. — Дорогой Джим. — Она вытягивает свою руку. — Нож. Он вытаскивает складной нож из кармана брюк и кидает в ее раскрытую ладонь. — Осторожнее, — говорит он, подмигивая, — он острый. Она открывает пиво, делает долгий глоток и прижимает банку к его ждущей руке. Она режет яблоко пополам, а затем на четвертинки. Они едят в тишине, передавая пиво между собой. Пламя свечи мерцает. — Это было немного странно, — говорит она, смахивая крошки с колен. — Тот охранник знал все обо мне и ничего о тебе. У Джима кусочек яблочной кожицы застревает между зубов; она смотрит, как он пытается убрать ее языком. — Странно то, что наш отец не упоминал меня в полиции? Или странно, что он вообще о нас говорил? Она складывает нож пополам и кладет в свой карман. — Получается, он и тогда знал. О твоих интересах. — И твоих. — Его взгляд останавливается на картонной коробке в углу кровати, его глаза темнеют. — Я виделся с ним года два назад; перед тем, как уехал в Нью-Йорк. Я подал заявку с ложным именем, поэтому он не отказался от встречи. Она думала об этом. Но она просто и не пыталась. — Что он сказал? — Он спрашивал о тебе. — Он допивает пиво и отдает ей пустую бутылку, облизывая губы. — Я рассказал ему про Бартс. Он был доволен. Она оборачивается. Ставит бутылку рядом с пепельницей, и раздается звон стекла. — Он был разочарован. — Ты ошибаешься, — говорит он, и у него в голосе будто есть острое как у кнута жало: край невнятного гнева, который заставляет ее плечи содрогаться, а ее горло болеть. — Может, он и думал, что ты сможешь сделать больше, Мол, что ты была создана для большего, но он никогда… Она неуклюже сползает с кровати, задевая коленом тумбу. Она почти падает, но внезапная хватка Джима на ее талии уравновешивает ее, восстанавливая баланс. Она отбрасывает его руки. — Молли… — Я пойду в уборную. Если минутное расставание для тебя — это слишком много, то радушно приглашаю постоять снаружи и послушать, как я хожу в туалет. — Она хватает свечу со стола и выходит из комнаты в коридор. Расплавленный воск горячо капает ей на пальцы и она хлопает дверью ванной, шипя от боли. — Черт, — шепчет она, опускаясь над раковиной и повернув кран с холодной водой. Она слышит шаги Джима за дверью, и резко выходит из ванной, больно ударяясь босыми ногами о дерево, заставляя его вздрогнуть. — Оставь меня в покое. — Ты сказала, что я могу послушать. Ее отражение искажено, бледно и мерцает в широком антикварном зеркале над раковиной. Она сжимает и разжимает кулак под струей воды, чувствуя холод в суставах пальцев и тонкие волосы, прилипшие к запястью. Она закрывает кран. — Я не брошу университет. — Я и не говорил, что ты должна. — Закрытая дверь скрипит, и она слышит, как он прислоняется спиной к деревянной стене, склонив свою голову к ней. — Я мог бы сделать это без тебя, Молли. Но я просто не хочу. Ее отражение в зеркале пустое и невыразительное. Она закрывает глаза, и очертания ее лица следуют за ней в темноту: неровности кожи над костями и тени под ее глазами. Ее и ее отца. — Сделать что? — спрашивает она. С другой стороны слышится лишь тишина, а затем мягкий шелест бумаги. Джим низко приседает и просовывает под дверь мятый коричневый пакет. Складки на нем глубокие, жесткие и потрепанные временем; судя по повреждениям от воды и многочисленным пятнам на вороте, он хранил его сложенным в кармане. Ее палец скользит по давно высохшей гуще чернил, и она читает размытые остатки своего по-детски точного почерка. Мориарти, говорит оно. Мориарти, Мориарти, Мориарти. Молли смотрит наверх и видит свое отражение — видит свое лицо и плавный изгиб улыбки ее отца.