Патологоанатом

Молли уже шесть лет, когда однажды она просыпается и видит призрака, стоящего в открытых дверях её спальни. Призрак очень худой, лицо её и голые ступни бледны, словно старая бумага. Пальцы измазаны чем-то черным, и в одной из своих длинных рук она держит белую восковую свечу, на которой мерцает пламя. Когда она выдыхает, тени на стенах боязливо содрогаются. — Мама? — спрашивает Молли, и пламя свечи вспыхивает, прежде чем потухнуть навсегда. Комната тотчас погружается во тьму. Мать Молли может и худая, но кости её тяжелые, как сталь или камень — маленькая кровать прогибается под её весом, и длинные холодные руки обвивают плечи Молли, притягивая ближе. И сжимают крепко-крепко. — Молли, любовь моя, — говорит её мать, прижимаясь лицом к влажным ото сна кудрям дочери. — Я хочу, чтобы ты мне кое-что пообещала. Голос матери низкий и тихий, и как обычно очень, очень серьезный, и она никогда раньше не просила её об обещании. Молли хочется немедленно сказать «да», но отец учил их никогда не соглашаться на сделку, не услышав условий. — Пообещать что? — спрашивает она и чувствует, как руки матери обхватывают её сильнее. — Молли, — говорит она, — я когда-нибудь рассказывала тебе о том дне, когда мы с твоим отцом поженились? Молли качает головой, и острый подбородок матери касается её виска. — Нет, мам. — Она останавливается. — Ты ведь расскажешь мне? — Да, — отвечает её мать. Скорее всего, улыбаясь. — Мы поженились в старой церквушке в Клэрголуэе, в деревне, где жили родители твоего отца, прежде чем умерли. Небо было серым и облачным, но ветер дул так сильно, что иногда облака исчезали, и можно было увидеть солнце. Молли зажмуривает глаза, рисуя в уме старую церковь и высокие деревья, склонённые ветром. — А у тебя было большое белое платье и куча цветов? — Было. Платье должно было быть очень большим, поскольку ты и твой брат ждали здесь. — Она берёт руку Молли и прикладывает её к месту, чуть ниже своего живота. — Я чувствовала, как вы пинались, когда спали, скрученные внутри меня. Иногда мне казалось, что я слышу биения ваших сердец. Длинными влажными пальцами мать убирает чёлку с лица Молли, и та чует что-то густое и кислое — железный привкус монеты во рту. — Можешь ли ты представить, каково это, Молли? Чувствовать растущее внутри биение сердца, отбирающее то, что ты ешь, дышащее твоими легкими? Разрушающее твоё тело до тех пор, пока ты уже больше не человек, а просто матка, грудь и промежность — пробирка для чужой жизни. — Её губы касаются лба дочери. — Можешь ли ты представить, как это было страшно? И Молли тихо, икающе вдыхает. — Да, мам. Мать берет её лицо в свои сильные тонкие руки и, вглядываясь в него в темноте, наклоняет голову в сторону. — Вот почему я хочу, чтобы ты пообещала мне, Молли. Пообещай мне, что ты никогда не выйдешь замуж. Запах становится ещё сильнее, горько и тяжело оседая в горле. Молли сглатывает и всё же спрашивает: — А Джим собирается жениться? Её мать молчит некоторое время. — Вряд ли, — отвечает она. — Только если ты этого не захочешь. — Хорошо, — соглашается Молли. — Тогда я обещаю. Мать оставляет крепкий поцелуй на её лбу, и напор его перебивает вкус сладости. — Умница, — говорит она, и кровать прогибается, когда та уходит, ускользая в темноту коридора. Следующим утром Молли просыпается рано, прямо перед рассветом. Она идет в своих тапочках и проходит мимо открытой двери Джима, избегая скрипучих половиц. Он вздыхает во сне, заворачиваясь в одеяло посильнее, и Молли бросает взгляд в конец коридора — на тихие утренние звуки, раздающиеся за дверью родительской спальни. Она проскальзывает в ванную и когда включает свет, то видит своё отражение в широком серебряном зеркале над раковиной. Видит пятна цвета старой ржавчины на своей сорочке, плечах и шее. И полосы красного — на щеках и подбородке, засохшие и осыпающиеся. Она тщательно смывает кровь ледяной водой из-под крана. Призрак в зеркале наблюдает за ней, и его тощие ручонки дрожат от холода. 33 Она съедает уже вторую ложку безвкусной столовой говядины, когда рядом появляется Шерлок и ставит поднос на её стол. — О, — говорит она, удивлённо. Клёцка соскальзывает с ложки, с всплеском падая обратно в миску. — Здравствуй. — Молли. — Шерлок садится на стул напротив, и с широко распахнутыми глазами она наблюдает за тем, как тот кладёт себе на колени бумажную салфетку, берёт в руку ложку и начинает есть. Она ничего не может с собой поделать и просто смотрит — зная его больше года, ей еще ни разу не приходилось видеть его, занятого чем-нибудь настолько человечным, как еда. Ест он медленно, с поражающей аккуратностью и взглядом, устремлённым на что-то вдалеке, прямо позади её левого уха. Столовая раздается ложной тишиной — такой, которую находишь только в забитых комнатах, в местах, построенных для толп и в шуме, что те не слышат ночью. Тусклый свет. Остальные столы пустуют. Где-то на кухне играет радио, и Молли кажется, что она узнаёт эту навязчивую песню. — Любопытно, — говорит Шерлок, в перерыве между двумя ложками. — Несмотря на направление работы, твой аппетит страдает редко. И ловит её вдох. — Что, прости? — Ты не ешь. — Он взглядом скользит по её лицу, ставит локти на стол, забывая о ложке на подносе. И складывает руки перед собой, словно в молитве. — Ты не больна — должно быть другое объяснение. Стресс? Маловероятно, учитывая твоё профессиональное выполнение работы и намеренное желание отдалиться от драм больничной жизни. Это может быть личное, но едва ли ты поддерживаешь какие-то важные социальные отношения. — Он останавливается, и на то самое мгновение кажется почти неуверенным. — Ты хотела поужинать в одиночестве? Я могу… — Нет, — говорит она. — Не уходи. — Он раскрывает глаза в удивлении, и она больно закусывает нижнюю губу. — Я имею в виду, что ты не обязан. Я не возражаю. Он меняет позу, опираясь ногами, чтобы встать, и она чувствует нарастающее смирение внутри — что бы Шерлок не захотел от неё на этот раз, должно быть, не стоит её компании, как думает он. Но Молли знает его слишком хорошо, чтобы обидеться. Она знает, что нравится ему в отдаленном, безжалостно прагматичном смысле, хотя и терпением он никогда не отличался. Она не против, на самом деле — ей не впервой жить в рамках, поставленными другими. Но нечто, прочитанное по её лицу в тот момент, останавливает его. Вновь опираясь локтями о край стола, он смотрит вниз на недоеденную миску тушеного мяса, с безразличным выражением глаз. — Еда здесь всегда такая безвкусная или я просто застал кухню в нерабочее время? — Это еще не так плохо, — признаётся она, хотя, это и ложь. — Скажи спасибо, что не Специальное Воскресное Предложение. Он подбирает ложку. — Что за Специальное Воскресное Предложение? — Вся еда, оставшаяся на неделе и перекрученная с бульоном и парой клёцок. Он не улыбается, но есть что-то, похожее на веселье в его мягком изгибе брови. Она думает, что это его обычное Я полагаю, ты не совсем бесполезна выражение; и это заставляет её покраснеть, чувствуя приливающее тепло от негодования и чистого удовольствия. Она решительно смотрит на свою миску и ест остывшее рагу. Говядина жёсткая, тяжело жуётся — и когда она наконец осиливает очередную ложку, то поднимает глаза и видит его, заново принявшегося за еду и аккуратно убирающего левую руку со стола. Черпающего тушёное мясо ложкой в направлении от себя, прямо как её бабушка. Молли даже не слышит, как он ест. — Я опознаю оставшихся сегодня, — говорит она. — Утром произошло столкновение с автобусом, полным бензина. Шерлок смотрит на неё снова. Уже заинтересованно. — Столкновение? С каким маршрутом? — С 45 по пути в Клэпхем Парк. — Ах, — говорит он разочарованно. — Скука. — С этими словами возвращаясь к еде. Его внезапный интерес исчез также быстро, как и появился. Молли очень хочет спросить, почему столкновение с каким-то автобусом может быть скучнее, чем с другим, но решает отказать ему в этом удовольствии. — Я не знаю, — говорит она. — Но из-за этого я занята. — И коротко вздыхает, беря себя в руки. — Слишком занята, чтобы помогать с твоими экспериментами. — Не важно, — бросает он, не поднимая глаз. — Я в перерыве между дел. — Но внезапно останавливается, хватает перечницу с середины стола и тремя резкими точными движениями запястья посыпает ею своё тушеное мясо. Затем, протягивая руку через весь стол, проделывает то же самое с её порцией. — Вот, — говорит он, ставя перечницу обратно на стол. — Попробуй теперь. — Я не думаю… — начинает она, но под его многозначительным взглядом сдаётся и неохотно пробует. Шерлок ухмыляется: — Лучше, да? — Вроде, — говорит Молли, и пробует ещё раз. Теперь это почти съедобно. — Но мне и раньше нравилось. Он закатывает глаза к потолку и говорит: — Никогда не понимал, почему люди настаивают на том, чтобы врать мне. Ты, по крайней мере, кажется, знаешь ответ. Её рука, до этого лежащая на коленях, сжимается в твёрдый кулак, и костяшки на ней бледнеют. — Ты думаешь, что знаешь обо мне всё, да? Шерлок замирает, почти поднеся ложку ко рту, и встречается с её глазами. — Да, — говорит он, без малейшего намека на извинение. — Знаю. Они впадают в тишину, быстро справляясь с едой, пока та остывает. Радио на кухне работает с помехами, но под их слоем Молли всё равно слышит музыку. Ещё одну песню, которую она почти узнаёт. И поднимая глаза, видит охранную камеру, направленную на их стол. Её объектив сверкает в полумраке одиноким немигающим глазом. 34 В древние времена боги разыгрывали кости, ставя на кон жизни смертных. Джим и Молли Мориарти играют в шахматы. — Ещё одна, — недовольно цокая, говорит он. Берёт в руки вторую срубленную им ладью и перекатывает из стороны в сторону. — Молли, милая, ты даже не стараешься. Мартовский ветер гремит окнами её квартиры, своей отрывистой мелодией аккомпанируя дождю, звенящему по крыше. — Неправда, — возражает она, двигая вперёд оставшегося короля. — Лишь даю насладиться тебе ложным чувством победы. Джим ухмыляется. — Сама коварность. — Что тут ещё говорить? Исчадие ада. — И, постукивая пальцем по краю кофейного столика, она наблюдает за тем, как он изучает шахматную доску. На секунду ей даже становится интересно — знает ли он, как часто она поддаётся ему? Вряд ли. Иначе бы отказался играть. Но вместо этого он морщит лоб. — Ты сейчас дыру во мне прожжёшь. Перестань так смотреть, я думаю. Сидя на ковре, она подгибает ноги под себя и наклоняется ближе к столу, ненароком задевая кружку чая и заставляя ту раскачаться. — Думаю, нам стоит поговорить о последствиях. Джим вздыхает, наклоняясь всё ниже и сгибая спину до тех пор, пока его подбородок не касается края стола. — Ты всегда хочешь о них поговорить. Одна из твоих самых мерзких привычек. — Следующим ходом он продвигает королеву вперёд, совершая глупую ошибку по вине заносчивости и раздражительности. — Делай, что хочешь. — Ага, без проблем. — Она отступает конём. — У Шерлока теперь есть наше имя. Это меняет дело. Он выпрямляет спину снова и хмурится, внимательнее рассматривая её последний ход. — Вина твоего питомца-таксиста. Не моя. — И касается остроконечной короны своей королевы, никак не решаясь. — Что есть имя, что его нет. Он не ближе, чем был раньше. — Ты снова его недооцениваешь. Джим удивлённо вскидывает бровь. — А ты ходишь за ним хвостиком, как сука во время течки. Молли складывает руки перед собой и холодно и спокойно ему улыбается. — Едва ли я одна такая, да? Именно в этот момент Тоби решает прыгнуть на кофейный столик и, виляя длинным хвостом, грациозно опрокинуть две фигуры Джима беловатой лапой. В награду она чешет его за ушком и, слыша тихое мурчание, исходящее из груди животного, улыбается вновь. — Какой хороший мальчик, — говорит Молли, мягко произнося слова похвалы. — Хороший кот. Джим возмущённо стискивает зубы, давая проступить желвакам на лице. — Дорогая сестра, убери свою ходячую игрушку для вскрытия с моего лица. — Ты, наверное, хотел сказать домашнее животное. — Она осторожно опускает Тоби к себе на колени, но тот вырывается из её рук и убегает под стол, уже будучи увлечённым коленом Джима. — Смотри, ты ему нравишься. — Ну, — отвечает Джим. — Я всегда находил к ним подход. — Вместо колена он предлагает Тоби свой палец, но тот, слегка поигравшись с ним, сильно кусается, не щадя нежную кожу. Болезненно выругавшись, Джим прижимает руку к груди в попытках её защитить. — Этот мелкий… Блядь, у меня идет кровь. — Тоби язычком скользит по клыкам, облизываясь, и Джим тянется нетронутой рукой, чтобы поймать животное. Молли пресекает рывок, хватая его за запястье и крепко держа в своих пальцах. — Нет, — её голос ровный, как никогда раньше. — Мне так не кажется. Тоби исчезает в тёмном коридоре, ведущем в её комнату, хвостом рассекая тишину вокруг, но Молли всё равно не отпускает руку Джима. Он смотрит на неё, кривя лицо в гримасе ярости, плавно переходящей в улыбку. В его глазах нет и намёка на нежность. — Милая моя, пора отпустить. — Ты же сильнее, — говорит она, и это правда. — Так заставь меня. Он не решается, медлит, и, впервые, за более чем двадцать лет, она видит это, ясно написанное на его бледном, до боли знакомом лице, как и видит морщины вокруг его глаз и острый подбородок их матери. Он боится её. Отлично, думает она и отпускает. Входная дверь раздается звонком, и Джим вскакивает на ноги, чересчур небрежно засунув руки в карманы своих брюк. — Должно быть, это Себастьян принёс нам вести. — Чёрт побери, — отзывается она, откидываясь на спинку дивана и скрещивая руки перед собой. — Как захватывающе. Джим впускает его в здание. — Осторожнее, Мол. Держи при себе своё горькое женское презрение. На это она лишь сердито хмурится. — Он просто свинья. — Полезная свинья, и ты это знаешь. — Джим опирается на дверную раму, беспечно закидывая одну ногу на другую. — Кто-то должен заниматься заурядной стороной вещей. Лучше уж городской мальчишка с воображением и моральными устоями датской ватрушки, чем ты или я. — Мне нравится заурядность, — не совсем честно бормочет Молли, до сих пор хмурясь, и прислушивается к эху мужских шагов (широких, намеренно медленных) снаружи. Затем они обрываются, и кто-то спешно выстукивает shave and a haircut* на входной двери. — Придурок, — говорит Джим, с едва заметными нотками нежности, и отпирает замок. — Да там грёбаное цунами, — бодро отзывается Себастьян Уилкс, встряхивая мокрый зонт над её ковром. — Думал, утону где-то между такси и крыльцом — льёт как из ведра. — Он сбрасывает вымокшее пальто на крючок для шляпы и разглаживает складки на своём костюме. — Мило смотритесь. Прям по-домашнему, я бы сказал. Если бы не знал на самом деле. Молли вздыхает, вытягивая ноги под кофейным столиком и кладя розовую диванную подушку на колени. — Здравствуй, Себастьян. Чай на кухне. — То, что надо, — отвечает Себастьян, и коротко, по-мужски, пожимает руку Джиму. Хмурится. — Подожди, старик. У тебя же кровь идёт. — Пустяки, — улыбается Джим. И даже сверкает зубами. — Кое-кто не в настроении. На твоём месте я бы держался подальше от её списка потенциальных жертв. — Буду иметь в виду, — отвечает Себастьян и подмигивает Молли перед тем, как уйти на ярко-освещенную кухню, хлюпая своими ботинками. Как только он исчезает из поля зрения, Молли засовывает себе пальцы в рот, имитируя тошноту. Очаровательно, беззвучно произносит Джим и садится на спинку дивана, прямо позади неё, прижимаясь коленями к её плечам. Пальцами проводит по волосам, слегка путая их. Тем временем Себастьян возвращается с кухни, держа в руке кружку с отломанным краем и аккуратно напечатанными словами ‘Pathologists Do It Over Your Dead Body’* по всей её длине. Он опускается в красное кресло расцветки пейсли* около дивана в надежде расслабиться, но вылетевшая снизу пружина вскоре прекращает любые его попытки. — У тебя такой необычный вкус в мебели, — едва морщится и говорит он, сдвигаясь ближе к краю сидения. — Восхитительный, правда. — Он имеет в виду дешёвый, — поясняет Джим, невольно касаясь её бедра мыском своего ботинка за девятьсот фунтов. — Если до тебя ещё не дошло. На самом деле Джиму плевать на деньги точно так же, как ей — он лишь часто притворяется, что это не так. Жадность принята в обществе, поскольку это утешение для многих. Всё просто. Такие люди, как Себастьян, не имеют ничего против жестокости до тех пор, пока она совершена ради дела. Пока каждая смерть не более вынужденной траты, внесённой в счет и вскоре забытой. За те четыре года работы на Джима Себастьян подстроил смерть пятидесяти шести человек. Но это всё немалая прибыль, и Молли не думает, что когда-либо видела тень сомнения или сожаления на его лице. Такие люди, как Джим, восхищаются такими людьми, как Себастьян. Они ведь чертовски удобны. Молли сильно ударяет Джима по лодыжке, и тот резко отдёргивает ногу. — Так, — начинает она, пытаясь как можно спокойнее улыбнуться Себастьяну, — у тебя есть для нас новости? — Есть, но зная вас, не думаю, что это будет сюрпризом. — Он делает глоток чая, тщательно скрывая кривую ухмылку. — Оказалось, что мой старый приятель Шерлок Холмс расшифровал код Чёрного Лотоса, проткнул их лучшего наёмника старинным китайским цирковым аппаратом и обнаружил императорскую побрякушку стоимостью примерно в девять миллионов фунтов. Генерал Шань, по понятным причинам в бешенстве из-за всей ситуации, подалась в бегство. Она ждёт, что вы свяжетесь с ней через… — И смотрит на часы. — Десять минут. Мой снайпер уже на месте. Молли ненадолго замирает. Но когда вновь начинает говорить, то голос её абсолютно ровен. — Чёрный Лотос — мой клиент, Себастьян. Я не была в курсе, что ты принимал участие и тем более, что ты за меня распланировал расторжение контракта. Себастьян бледнеет. — Но я думал… Она поворачивает голову, упираясь в Джима холодным взглядом. — Братец мой, скажи, пожалуйста, что ты не направил Шерлока на одного из наших самых выгодных клиентов, а затем каким-то образом забыл об этом упомянуть. Но в ответ он лишь беспечно пожимает плечами. — Ты дала ему таксиста-убийцу. Я осознал, что настал мой черёд кинуть ему игрушку и смотреть, как он за ней ползёт. — Его мысль обрывается. — И вообще, Себ нанял его, не я. Так что можешь покричать на него. Её пальцы впиваются в тонкую ткань подушки. Шов рвётся. — Шань — клиент. И это твоя вина, что её операция под угрозой. Должно быть решение, не включающее в себя её убийство. Джим опасно, проницательно ухмыляется. — Дай угадаю, это что-то вроде женской солидарности, да? Недостаточно влиятельных женщин в криминальном Лондоне. Вы вдвоём встречаетесь по четвергам на маникюре-педикюре и шугаринге*, ну, чисто для вас, девчонок? Молли выдыхает, шипя сквозь зубы. — Джим… — А потом за бокалом яблочного мартини обсуждаете мальчиков? Она резко встаёт на ноги, задевая стол и отправляя шахматную доску в пучину хаоса. Кулаки, прижатые к бокам, сжимаются в гневе, но голос её всё так же холоден и ровен. — Ты знаешь, почему я злюсь, и ты знаешь, что это не имеет ничего общего с Шань или деньгами, или Шерлоком-чёртовым-Холмсом. Ты сделал это, не посоветовавшись со мной, Джим. Ты намеренно вычеркнул меня из этого, и я хочу знать почему. На мгновение его ухмылка вздрагивает, выдавая себя целиком. — И я, дорогая Молли, хотел бы знать, почему ты показала тому таксисту своё лицо и имя прежде чем отправить его играть в загадки с твоим ненаглядным детективом. — Он наклоняет голову в строну из вежливого любопытства. — Раз уж мы начали задавать вопросы. Наступает тишина. Слышны лишь дождь, звенящий по окнам, и машины на улице. Себастьян садится назад, рукой разглаживая свой шёлковый галстук. — Ну, Холмс всегда доставлял неприятности, куда бы ни шёл, разве нет? Фрик совсем не изменился. Джим встаёт, запуская руки в карманы и упирает свой пустой взгляд в Себастьяна. — Тогда подумай над этим, приятель. Если Шерлок Холмс — фрик, то кто тогда я? Он забирает с кухонного стола свой ноутбук и тихо уходит в её спальню, мягко проходясь по ковру. Закрывает за собой дверь, и квартира снова погружается в тишину. — Боже, — бормочет Себастьян, протирая глаза. Молли решает пересмотреть своё давнее презрение к его инстинкту самосохранения — его пальцы дрожат. — Ты ему нравишься, — говорит она. — Когда он наконец тебя убьёт, то не станет никого нанимать. Сделает это сам. — Он поднимает на неё свои широко открытые глаза, и она утешительно похлопывает его по руке. — Ещё чаю? Голос Генерала Шань трескуче раздаётся по ту сторону от спальной двери, искажённый дешёвыми динамиками ноутбука. Молли едва слышит что-то, полоща кружки от холодного чая, но закрыв кран, уже распознаёт фразы её знакомой, приглушённой речи. Подверглись опасности, слышит она. Вмешательство полиции. Мы и думать не думали. Шерлок Холмс. Дверь в спальню открывается, и Джим показывается из проёма. — Позвони своему человеку, Себ. Наше сотрудничество с Генералом Шань подошло к концу. Себастьян достаёт из кармана телефон, но медлит прежде чем поднести его к уху. Медлит и смотрит на Молли. Она кивает, и он нажимает на кнопку «3». Снайпер на том конце незамедлительно отвечает. — Пора заслужить свои деньги, — ровным голосом произносит Себастьян. Почти беззаботным. — Сделай выстрел, когда будет нужно. — Он сбрасывает трубку, и Джим ухмыляется. — Люблю, когда план приходит в действие. — Он посылает Молли воздушный поцелуй. — Ты пожертвовала ей ради общего блага, Мол. Я найду тебе кого-нибудь взамен, обещаю. — И уходит обратно в спальню. Она слышит тихий звук печатания по клавиатуре. Слышит, как Шань говорит, От меня никто не узнает о вас никогда. Вы можете довериться мне. — Она думает, что говорит со мной, — беззвучно произносит Молли. — Она думает… Снайперская пуля пронзает окно прежде чем достичь своей цели. Молли знает оба звука слишком хорошо (бьющиеся стекло и шипение пули, остановленной костью) и невольно вздрагивает, краем глаза видя, что Себастьян делает тоже самое. Она вновь включает кран и держит кружку под водой, пальцами ощущая жгучее тепло. Джим подходит к ней сзади, и его длинные руки обхватывают её бёдра. Он что-то напевает, не попадая в ноты — Only the Good Die Young*, скорее всего. Или Uptown Girl*. Билли Джоэл всегда был его слабостью, но если честно, то для неё все его песни звучат одинаково. Она ставит кружку в раковину. — Как твоя рука? Джим выдыхает ей в волосы. — Ужасно. Наверное, умру. — Всё возможно. — Она убирает его правую руку со своей талии и подносит её к воде из-под крана. Он опускает подбородок на её плечо, наблюдая за тем, как она аккуратно смывает высохшую кровь с его пальцев. — Рана неглубокая, — поясняет она. — Если будешь держать чистой, то должна зажить. И чувствует его широкую грудь при вдохе и давление его рёбер о спину. Тепло его сердцебиения стучит в такт с её собственным. — Я планирую ещё одну игру, — мягко говорит он ей на ухо. — Пока что самую лучшую из моих. Она нервно сглатывает. — Для Шерлока? — А кого ещё? — Он уходит, и то пространство, где он был, наполняется холодом. Молли приносит в гостиную три чашки свежезаваренного чая и ставит их рядом с кучей брошенных шахматных фигур. Себастьян ловко подхватывает чёрную королеву и подкидывает её вверх. — Жалко, — говорит он. — Кто выигрывал? Молли и Джим одинаково улыбаются, осторожно грея руки вокруг тёплых кружек. — Я. — говорят они и вместе пробуют чай. 34 За два дня до взрыва на Бейкер-Стрит (взрыва, ознаменовавшего начало игры) Молли стучится во входную дверь под номером «221». И Миссис Хадсон сразу же отвечает. — Здравствуй, милая, — приветствует она, и глаза её прямо-таки горят доброжелательностью в попытках вспомнить имя. — Мэри, да? Друг Шерлока из больницы? — На самом деле, Молли, миссис Хадсон. Молли Хупер. — И желая показать, она приподнимает свой красно-белый контейнер с пометкой о «биологической опасности». — Я пришла забрать левые руки, которые Шерлок позаимствовал для анализа мозолей и мышц пару недель назад. Он дома? — Боюсь, что нет, милая. В Белоруссии, насколько я знаю, — отвечает миссис Хадсон, наклоняясь ближе и словно придавая словам уверенности. — Ну, знаешь, для дела. Убийство. — Что-то интересное? Она отступает назад, тяжело вздыхая. — Думаю, нет. Он будет рвать и метать, когда вернётся домой — помяни моё слово. Доктор Ватсон сказал, что рад был от него отдохнуть, когда он ушёл, но ты ведь знаешь мужчин. Такие притворщики, когда дело касается чувств. — И она расплывается в широкой, солнечной улыбке. — Но ты всё же можешь их забрать. Лишь бы избавиться от этих пальцев в морозилке. В конце концов миссис Хадсон просто отдаёт ей ключи (плохой день для моего бедра, милая — не хочу рисковать и взбираться по лестнице, если нет нужды), и Молли поднимается в квартиру одна. Она в лучшем состоянии, чем когда-либо была — видимо, Ватсон решил воспользоваться отсутствием Шерлока и убрался, мудрое решение — но всё же скучна в своей смутной вечерней тишине. Преодолевая желание пройтись по книжным полкам Шерлока, она быстро убирает остатки из морозильника и кидает пальцы и прочие мышцы и кости в свой контейнер, не забывая продезинфицировать всё, до чего они дотрагивались. Ей так и хочется прочесть заметки его эксперимента (исследования, начатого, без сомнения, благодаря факту того, что Джон Ватсон сам являлся левшой и порой амбидекстром — она видела, как Шерлок наблюдал за ним), но чем меньше будет следов её визита, тем лучше. И тем выше шанс того, что он когда-нибудь забудет о её присутствии здесь. Она закрывает дверь и бесшумно спускается по лестнице. Отмычки лежат в её кармане, но со связкой ключей миссис Хадсон это лишь вопрос времени — попасть внутрь 221с, аккуратно закрывая за собой дверь. Она фотографирует пустую квартиру на камеру своего сотового, отправляет сообщение (Как и просил, ленивая задница — М) и надевает новую пару медицинских перчаток. Открывает контейнер «биологической опасности» и смотрит на содержимое. Кроссовки Карла оседают странным весом в её руках — они легче, чем должны быть, будто прошедшие года виноваты в их хрупкости. Она помнит тот день, когда он их купил, тот день, когда он наконец-то надел их в школу после того, как месяцами откладывал карманные деньги. И то, каким счастливым он был. Я всё равно не понимаю, признавалась она, теряясь в догадках. Чуть-чуть позади ответа. Это же просто обувь, разве нет? Наверное, отвечал он и наклонялся, чтобы поцеловать её в нос. И в висок. Но я думаю, что они должны быть больше, чем это. Как и большинство вещей. Большинство вещей больше, чем обувь? спрашивала она, сбитая с толку, и он смеялся, сжимая крепче её руку и притягивая ближе. Молли нравилось его смешить. Она аккуратно ставит кроссовки носками к двери на покрытый сплошными разводами ковёр. Это всё выглядят просто абсурдно, правда: брошенная старая пара обуви посреди пустой гнилой комнаты. Джим был прав — Шерлоку понравится. Она убирает свои вещи обратно и закрывает за собой дверь. Из-за двери под номером «221а» раздаются высокие, пронзительные и бессмысленные звуки, но когда она стучится в неё, всё внезапно умолкает. — Входи, милая! — кричит миссис Хадсон. — Дверь открыта. Квартира миссис Хадсон тёплая, залитая светом, и каждый стол и стена украшены скоплениями рамок с фотографиями. За стеклом улыбаются призрачные лица мужчин и женщин, похожих на миссис Хадсон своими большими глазами и аккуратными подбородками. В некоторых из них она замечает и саму миссис Хадсон в юности — одетую для свадьбы, для выпускного и для поездки заграницу. Стоящую на пирсе у озера в купальнике и тяжёлом мужском плаще и прикрывающую глаза от солнца. Длинная тень едва касается её босых ног — тень высокого мужчины с камерой в поднятых над собой руках. Миссис Хадсон настоящего времени сидит на чрезвычайно мягком диване, смотря шоу Конни Принс, звук которого на время выключен. Она поднимает глаза от вышивки на коленях (цветущее дерево и едва вышитая череда слов под ним) и моргает. — Как насчёт чашечки чая? Я как раз собиралась заварить себе, так что никаких проблем. — Спасибо, но нет, миссис Хадсон. Я просто хотела вернуть вам ключи. — Она кладёт их в стеклянную посуду, стоящую на каминной полке, как ещё одна фотография овладевает её взглядом — миссис Хадсон в банкетном зале, сидящая рядом с высоким, светловолосым мужчиной в хорошем костюме, рукой обнимающим её за плечи. Она улыбается в камеру, а его бледный взгляд прикован к ней. — Мой Гарри, — объясняет миссис Хадсон, и голос её лёгок и нежен. — Совсем там на себя не похож, но он никогда и не любил фотографироваться. Предпочитал другую сторону камеры. — Он был фотографом? — О, нет, — смеясь, говорит миссис Хадсон и вновь возвращается к вышивке в руках. — В лучшем случае, любителем-энтузиастом, благослови его Господь. Большим энтузиастом, когда ему вздумается. — Вы, должно быть, скучаете по нему. — Он был моим мужем, — говорит мисисс Хадсон и улыбается, вглядываясь в свою работу. Молли знает, что это должен быть конец разговора, и что она выразила должный интерес и сочувствие, и что пора сменить тему разговора или уйти. Но вместо этого спрашивает: — Как он умер? Миссис Хадсон качает головой, её улыбка не меркнет. Игла изящно проходит сквозь ткань рядом с кроной дерева, оставляя за собой непрерывную линию красной нити. — Смертельная инъекция, дорогая. Уже как три года. — Она поднимает глаза. — В Америке, конечно. Он был довольно известен в то время. Молли удивлённо смотрит на неё. Вот, думается ей, что случается, когда оставляешь Джима во главе исследования. — Ваш муж был Гарри Хадсоном, Палачом из Орландо? Миссис Хадсон почти кажется довольной её словами. — О, то есть ты о нём слышала. — Профессиональный интерес, — объясняется Молли, и это даже не ложь, а скорее отлично уводящая от ответа правда. — Любой в моём деле изучил бы. Его жертвы… — Она останавливается, вспоминая фотографии со сцен убийств и доклады патологоанатомов. Суд. — Вы же дали показание против него. — Дала. — Она отвлекается от своей вышивки и меняет позу, полностью поворачиваясь к лицу Молли. — Ты хочешь спросить почему? Молли напрягается, странно чувствуя себя пойманной. Раскрытой. — Я знаю, почему, — говорит она. — Он убил семь людей и убил бы больше. У вас не было выбора. Миссис Хадсон спокойно смотрит на неё, складывая руки на коленях. — Ты говоришь так, будто это было просто, милая. Но я думаю, ты знаешь, что нет. — Она похлопывает по месту на диване рядом с собой. — Присядь. Я шею сломаю, если продолжу так неудобно на тебя смотреть. Молли садится на самый край диванной подушки. — Миссис Хадсон… Домовладелица разглаживает складки платья. — Знаешь, многие предполагали, что он меня бил. Не то что бы были какие-то следы этого, конечно, но как только они узнали о его преступлениях… Их едва ли можно винить в таких выводах. В конце концов, серийные убийцы-садисты встречаются редко, а вот мужчины, которые не прочь иной раз поиздеваться над своей женой… — Она пожимает плечами. — Мне никогда не казалось важным взять и поправить их. Молли хмурится. — То есть, он никогда не причинял вам вреда? — Даже руки не поднимал, — миссис Хадсон уводит взгляд, поджимая бледные губы. — Перед судом я сказала ему, что найму Шерлока. Что мои показания и то, что нашёл Шерлок, станут решением его приговора. Я сказала ему, что предала его. — И смотрит прямо в глаза Молли. — А он сказал: «Если кто-то меня и убьёт, дорогая, то я буду рад, если это будешь ты». Наступает тишина. Конни Принс изображает немые, глупые гримасы по телевизору, издеваясь над какой-то бледной блондинкой в вязаном платье. Молли опускает взгляд на колени, и ладони её невольно сжимаются в кулаки. — Вы любили его. Тёплая и по-старчески мягкая рука миссис Хадсон накрывает её собственную. — Конечно, любила, милая. Поэтому я и убила его. Миссис Хадсон снова берёт вышивку с деревом, тонкими ветками зелёной листвы и тяжёлыми бутонами кровавого цвета. Слова внизу еще не вышиты до конца, и из семи витиеватых слов Молли может прочесть только три — сердце, дом и наш. Её сотовый гудит в кармане. Она, даже не смотря на имя звонящего, знает, что это он. 34 Ночью, после взрыва на Бейкер Стрит, Молли просыпается в кромешной тьме. Её спальня мучительно холодна — холодна так, что нельзя и вдохнуть, и бледные городские огни отбрасывают длинные, мерцающие тени сквозь открытое окно. На краю кровати молчаливо сидит Джим, лицом отвернувшись к стене. Рукава его рубашки закатаны, а мятый воротник небрежно расстёгнут. Не говоря ни слова, она изучает напряжённую линию его плеч, и в какой-то момент даже обдумывает идею того, чтобы просто закрыть глаза и вернуться ко сну. Но останавливает эту мысль и, неразборчиво зовя его по имени, тянется к нему в попытках коснуться его руки. Опьянённая холодом, она двигается медленно, слишком медленно, и поэтому она не в состоянии дать отпор, когда сокрушительной хваткой он сжимает её горло и прижимает всё тело к матрасу, своими коленями, словно тисками, сдерживая её по бокам. Свободной рукой он засовывает ей в рот что-то холодное, продолговатое и горькое, скользящее по её зубам, и она разжимает челюсти, пальцами цепляясь за его рубашку и борясь до тех пор, пока не слышит щелчок предохранителя. Пока не чувствует дуло пистолета, упирающегося в нёбо. Она останавливается, и в тусклом свете из окна видит страх, лихорадкой закравшийся ему в глаза. Твёрдая хватка его пальцев слабеет, спускаясь ниже её шеи, и нежной лаской оседая на груди, прямо над сердцем, бешено выстукивающим ритм. — Я сделаю это, — шепчет он, и теплым, рваным дыханьем касается её щеки. — Ты думаешь, что я не смогу. Думаешь, что ты отличаешься от них, что ты — особенная, но ты всего лишь кости, Мол. Кости, мышцы и кровь. Как и все они. Ты думаешь, что нужна мне, но это не так. — Дуло пистолета вздрагивает на языке, и его тело давит с новой силой, жаркой печатью оставаясь на её животе и груди. — Я — не он. Ты не причинишь мне боль. Она задыхается от кислого жжёного адреналина, испепелившего ей глотку, от адреналина и беспомощной ярости, и гладкого, едкого вкуса чистого метала. Его колено упирается между её ног, и она чувствует терзающее давление о своё тело. Ладони сжимаются в кулаки, пальцами хватаясь за простынь, а сердцебиение эхом повторяет пульсации меж бёдер. Он наклоняется к ней, губами проходясь по её волосам. — Он не убивал её, Молли. Она убила себя, и я знаю точно, потому что она заставила меня смотреть. Посадила за кухонный стол с тарелкой шоколадного печенья и приказала быть хорошим мальчиком, держа у виска дуло пистолета и спуская курок. — Искрящимися в темноте глазами он наблюдает за ней. — А хочешь знать, какими были её последние слова? Она осторожно касается его сбоку, медленно нажимая ладонью. Да — Она сказала: «Смотри внимательно, мой милый Джейми. Вот так ты и убьёшь человека, подобного твоему отцу». Он разрушает её, вытягивая воздух из лёгких своим весом, своим решительным взглядом и дрожащим, настойчивым жаром своего члена, и в тот момент она абсолютно уверена, что предпочла бы пулю этому мучительно медленному удушью. И происходит словно паралич. Она накрывает его руку своей, пальцами пробираясь к курку и готовясь оттянуть. Дыхание Джима внезапно обрывается, застигая его врасплох. — Ты не посмеешь. Я — дочь своей матери, думает она и доказывает ему обратное. Он немедленно вырывает пистолет из её неудобной хватки, как только слышит оттягивание курка, и дуло, выдернутое изо рта, оставляет кровоточащую рану изнутри её щеки. Пистолет отлетает на пол, скользя и останавливаясь у ковра. Джим стоит перед ней на коленях, широко распахнув глаза и тяжело дыша. Она тянется за его рукой и выплёвывает кровавый осколок зуба ему в ладонь. — Вот дерьмо, — едва произносит она, выдавливая из себе слова. — Теперь мне придётся идти к зубному. — Ты чуть не застрелила себя, — шипит Джим, гневно сжимая кулак с кровью и осколком. — Ты совсем потеряла рассудок? — Вот это ирония, — отвечает Молли, перекатывая язык по отколотому зубу. — Ты вскоре поймёшь. Надо просто подождать. — Её руки трясутся — странные маленькие содрогания, бегущие вверх и вниз по её рукам, словно молоточки, играющие на рояльной струне. Словно кто-то ещё нажимает на клавиши. Джим тоже трясётся, и есть в этом даже что-то смехотворное — та лучшая часть шутки, которую она до конца не понимает. Она прижимается к его лбу своим, и на мгновение они дрожат вместе, столкнувшись кожей к коже. — Я всегда думала, что ты убьёшь меня, — говорит она. — Но я не думала, что ты воспользуешься пистолетом. Он отворачивается, пряча лицо, и слезает с кровати, чтобы с резким звуком закрыть окно. — Я не собирался убивать тебя. — Нет, — говорит она, — и я никогда не дам тебе выиграть в шахматах. Джим смеётся, громко, разно и болезненно высоко, и смотрит на улицу за окном, бледными ладонями прижимаясь к стеклу. — Я не знаю, как бы я жил без тебя, Мол, — признаётся он темноте. — Я не знаю, как бы я дышал. — Думаю, ты бы справился, — отвечает она, дотрагиваясь до его руки. И целует его один раз, с закрытым ртом и медленно, с кислым привкусом крови, и вместе они сидят до рассвета — переплетая пальцы рук и просто дыша в тишину друг друга. Он умирает пятью днями позже. 34 Ожидание — точно худшая часть. Она сидит одна в женском туалете, забравшись на выступ между двумя забитыми бумажными полотенцами раковинами, и едва достаёт качающимися ногами до пола, выложенного синей плиткой. Ей представляется, как её правая нога корчится от едва заметной боли где-то вблизи колена — от фантомной боли давно залеченного перелома, навсегда въевшегося в кость. Зеркало сзади холодно прилегает к коже, свет везде приглушен, и она прикрывает глаза. Слушает. И ждёт. Этот коридор находится довольно далеко от бассейна, но воздух всё равно пропитан насквозь хлором. Она бы могла ненавидеть Шерлока за выбор места их встречи или даже за что угодно. Но не может. Дверь в туалет со скрипом открывается, запуская Джима внутрь. Он находит себе место меж её коленей и наклоняется вперёд, опираясь руками о выступы по бокам от неё. Смотрит ей в лицо, и его чёрные зрачки расширены. — Молли, — говорит он, и она чувствует, как нежнейший росток желания зарождается в ней от звука его голоса, вьётся и расцветает, и запускает свои корни глубоко внутри неё. Она обвивает руками его шею и падает с выступа к нему. Джим смеётся, прижимаясь лицом к её волосам и притягивая её настолько близко, что она уже слышит стук его сердца о свою грудь. — Глупый мальчишка, — отчитывает его Молли, тяжело сглатывая прыгающий пульс в горле. — Ты знал, что при нём будет пистолет. Он мог тебя убить. — Едва ли. Разве что размазав пред этим своего дорогого доктора Ватсона по стенке. — Он отходит назад и накрывает её щеку своей ладонью. — Это было великолепно, Мол. Ты должна была видеть. Его руки чисты, размышляет она, не в силах остановить наступающее осознание.Если бы Шерлок был мёртв, он бы захотел посмотреть поближе — я бы увидела это на его руках. Он бы захотел, чтобы я увидела. Джим видит облегчение на её лице. И чувствует, как она быстро выдыхает. Его ухмылка становится чем-то скелетообразным, болезненным, полым и широким, и его пальцы крепко сжимают её подбородок. — И вправду, очень драматичная встреча, если спросишь меня. Хорошая постановка, и отличный актерский состав. Шерлок вполне неплохо справился со своей ролью, но всё же большим сюрпризом и новоявленной звездой я бы назвал отважного доктора Ватсона. Такой героизм — и та-а-ак вдохновляет. — Большим пальцем он касается её нижней губы. — У меня были задумки насчёт продолжения, но теперь я никак не могу устоять перед искушением большого финала. Конец этой истории должен быть просто бомбой, как думаешь? Она убирает его руку со своего лица. — Игра окончена, Джим. Оставь его. — Ты же знаешь, что я не в силах. — Он делает шаг вперёд и наклоняется к ней, притягивая её ближе, до тех пор пока они не сталкиваются лбами. Сладчайший, ошеломляющий напор — для неё скорее боль меж позвонков, электрический разряд по позвоночнику. — Должен быть конец, — говорит Джим, опаляя её губы своим дыханием. — Он слишком близко. И видит слишком много. — Он не видит меня. — Наклоняется она к нему, отдаваясь всем весом. И он держит устойчиво и крепко. — Только ты. — У нас всех есть свои слабости, — признается он, и оставляет её одну в женском туалете, с пустыми руками по бокам. Раскачиваясь, дверь закрывается за ним. Далее она действует быстро. Сбрасывает свои туфли и бесшумно бежит к ближайшей лестнице, почти задыхаясь на пути к этажу, возвышающемуся над всем бассейном, а затем к затемненному выступу у самого потолка. — Кажись, импровизация загнала нас ко второму акту, — отзывается Себастьян из-за своего клаустрофобного угла позади одного из своих снайперов. Он пододвигается ближе к стене, и по пыльному полу ей удаётся проскользнуть рядом к нему. — Я полагаю, ты к этому всему не причастна? А внизу Джим противостоит Шерлоку. Лица обоих мерцают в волнующемся свете бассейна, и Джим разбрасывает руки в стороны, смеясь высокомерно, красиво и безумно. — Разве что немного, — отвечает она. — Он думает, я влюблена в Шерлока. Себастьян поворачивается к ней, вопросительно вскинув брови: — А это не так? Браунинг детектива направлен прямо на грудь Джима, и это был бы точный выстрел в сердце, но Молли наблюдает за тем, как он опускает руку ниже, меняя цель на пластичную взрывчатку между ними. Джим улыбается. Но Молли не влюблена в Шерлока Холмса. И никогда не была. — Когда тебе будет удобно, — отдает она приказ, и снайпер единожды кивает. Выстрел. Первая пуля попадает в правую ногу Джима, прямо над коленом. Он резко падает на плитку и держится за ранение, размазывая кровь пальцами, и крик его также груб, как и короток. Он поднимает голову, болезненно сжимая зубы и вглядывается в тени. Она стоит там, худой фигурой посреди темноты, и размышляет о том, может ли он её видеть. И надеется, что да. — Ещё, — приказывает она, и следующий выстрел приходится на кость в плече Джима. Джон Ватсон вскакивает на ноги, не в силах унять свой врачебный инстинкт, но Шерлок останавливает его, просто-напросто преграждая путь рукой. Они стоят вместе, наблюдая за тем, как Джим пытается удержаться на единственном неустойчивом локте. И как его кровь скапливается под ним тёмной лужей, разливаясь на плитке и достигая того места, откуда они вытаскивали труп Карла двадцать один год назад. Даже через расстояние и темноту, они встречаются глазами. И она читает по его губам. — Милая, — лишь произносит он, как последний выстрел снайпера достигает его лица, образуя аккуратную дыру между глаз. Тело падает навзничь. Наступает тишина. — Моя смена в госпитале начнётся через час, — говорит Молли, и Себастьян вместе со снайпером в чёрной маске ошеломленно смотрят на неё широко распахнутыми глазами. — Молли… — начинает Себастьян, и есть что-то странное в его голосе, некий тон тенора, который она внезапно не может понять или определить. Она смотрит вниз на него, и больше он не произносит ни слова. Она тихо вылезает из этого пыльного угла, зная, что зоркие глаза Шерлока не упустят момента. Пускай, думается ей. Он не успеет. Прежде чем исчезнуть, спустившись по лестнице, она оглядывается на тело. Встречает его пустой, открытый взгляд. Она никогда не думала, что на вкус это будет, как победа. И хотя немного, но это так. 34 Рассвет уже позади, когда в Бартс привозят тело. Чехлы, в которых присылают трупы, всегда одинаковые — чёрные, тяжёлые, стерильные. Ещё не успев надеть перчатки, она стоит рядом со столом для вскрытия и пальцем переворачивает бирку на молнии. Почерк грязный и знакомый, небрежные каракули какого-то эксперта, которого она никогда не встречала. Неопознанный Мужчина, говорится на ней. ССП* #165, Огнестрельное ранение. Когда Шерлок приезжает двадцатью минутами позже, она до сих пор стоит около стола, не открыв чехол. Её голые руки пусто висят по бокам. — Ты сделал так, чтобы его прислали мне. — Она пытается звучать так, будто плакала всё это время, но голос её ровный. Безэмоциональный. — Слегка бесчувственно, даже для тебя. Шерлок снимает свои перчатки и суёт их в карманы пальто. Хотя он и не спал несколько дней, но выглядит спокойно, почти безмятежно, и усталость его скрывается разве что в синяках под глазами. — Однако, — говорит он. — Я думал, ты оценишь жест. Он подходит к столу с другой стороны, оставляя чехол лежать между ними, и прочитывает надпись на бирке. Неопознанный Мужчина. ССП. #165. — Я дал им его имя, — говорит он, поднимая глаза. — Но такого человека, конечно же, нет. Через толстую материю чехла можно увидеть форму его лица. Рельеф носа и подбородка. — Конечно, — говорит Молли. Шерлок смотрит на неё — она это чувствует. Но он должен смотреть на чехол. На тело. Не на неё. — Я могу открыть, если хочешь? — спрашивает он. Его голос низкий, спокойный, украшенный чужеродной, но безошибочной добротой. Он никогда не был добр к ней, и это раздражает. — Нет, — наконец отвечает Молли и тянется к молнии. Она не знает, какой реакции от неё ожидает Шерлок, не знает, как сымитировать должное количество тоски или ужаса. Тело до сих пор одето, его костюм разрезан на местах плеча и колена, а ткань липка от впитавшейся крови. Лицо бледно-голубого цвета, и его высокий, идеальный лоб повреждён от входного отверстия той самой пули. Когда она отворачивается от трупа, то Шерлок стоит сбоку от неё, склоняясь ближе мрачной фигурой на периферии её зрения. Его взгляд прикован к ней, и их глаза встречаются. Будоражащая напряжённость внимания, жажда и светлый огонёк озорства в глазах — всё это казалось бы любовью на лице любого другого мужчины. Молли сглатывает, но вкус острой желчи никак не смывается с глотки. — Как давно ты знаешь? — Час. Может меньше. — Он вытаскивает папку с файлами из кармана своего пальто. — После того, как мы с Джоном покинули бассейн, я сделал пару запросов. У Лестрейда есть старый приятель из дублинского отдела по преступности, щедро поделившийся информацией. Он достаёт кусок бумаги из файла — фотографию, чёрно-белую и размытую дешёвыми чернилами офисной факс-машины. Но всё равно она может разглядеть их лица — мальчика и девочки, сидящих на узкой лестнице и прижавшихся острыми коленями к друг другу. Голова девочки опущена на плечо мальчика, и она смотрит прямо в линзу камеры, слегка щурясь от вспышки. А мальчик смотрит на неё. Под фотографией кем-то подписано, Февраль 1988. Дети Профессора и Элизабет МакКин на месте суицида их матери. Она берёт фото в руки; он позволяет ей, пристально наблюдая из-под полузакрытых век. — Каким бы карикатурным не было поведение твоего брата, но оно дало мне более, чем достаточно информации для начала расследования. Его акцент приводил к Дублину, очевидно, а небрежное, но точное упоминание отца предполагало, что он подсознательно копировал жестокие привычки родителя или наставника. Я просто сделал запрос на список влиятельных мужчин подпольного Дублина с детьми, рождёнными в середине семидесятых. — Джеймс МакКин никогда не существовал, — говорит Молли, не отводя глаз от фото. И их бледных размытых лиц. — Вы не найдёте записей о нём. — Ничего официального, нет. Но никто не может быть стёрт бесследно. — Он забирает бумагу обратно, возвращая её в папку для файлов. — Друг Лестрейда запомнил тебя — вас обоих. Он сделал это фото двадцать два года назад и с тех пор хранил его в своей личной коллекции. — И достаёт второй лист бумаги из файла. — При нём ещё было это. Шерлок отдаёт ей письмо, написанное почерком её матери. Молли берёт его, и тонкая факсимильная бумага мнётся в руках. Молли, говорится в нём, Я даже не думаю, что тебе удастся прочесть это. Если твой отец или брат найдут моё письмо раньше, то они и секунды не думая, уничтожат его; если же оно будет найдено во время обыска, то полиция конфискует его в качестве доказательства — признания. Которым, я полагаю, это письмо и является. Конечно, это не вина, побуждающая меня к признанию, и я никогда не прибегала к этой отличительной слабости интеллекта, но всё равно чувствую нужду сбросить тяжкий груз с плеч — честно рассказать о своей жизни пред её концом. С самого детства я лгала из надобности, но никогда не испытывала и малейшего наслаждения. Ко мне рано пришло осознание того, что мир — беспощадное место для разума, подобного моему, так что мне приходилось скрываться. И долгое время я верила, что одна такая на всём свете. Твой отец сразу увидел меня насквозь. Я не могла спрятаться от него — и, собственно, мне, юной и бездумно невинной, не хотелось. Он знал, кем я являлась, но я никогда не замечала и тени страха или отвращения в его глазах. Он никогда не считал меня кем-то «менее» достойной внимания, хотя я и не испытывала тех чувств — тех слабостей — к которым человечество ластится со слепой сентиментальностью. Я думала, мы были похожи, но к тому времени, когда я узнала, что те же самые слабости распространились сквозь него как гниль, было уже слишком поздно. Моя жизнь навсегда была связана с ним. Я могла убить его, конечно. И он, скорее всего, позволил бы мне это, а даже если бы противился, то, поверь, я могу быть довольно находчива в этом деле, если оно того требует. Но сильная эмоция может быть сродни мощному параличу, и моя ненависть к твоему отцу сильнее любой знакомой мне эмоции. Годами позже оно озадачивает меня и перебарывает, заставляя вновь и вновь проходит через бесконечный парад потраченных впустую дней без вызова или шанса сдаться. Для него я прожила жизнь, недостойную меня, и я намерена превратить его преступление в его же наказание. Твой отец любит тебя, крошка, — любит тебя больше, чем власть, ради которой он бы убил, или ряды немых чисел, которым он поклоняется, как богам. Ты — его сердце, и если бы я сделала всё по своему желанию — если бы вскрыла твоё тело, а он бы смотрел, выпотрошила тебя как животное и дала бы тебе завянуть прямо на его глазах — тогда моя ужасная ненависть была бы удовлетворена, и я бы обрела спокойствие. Но я не могу. Хотя твой отец слаб, но он подарил мне сына с разумом, подобным моему собственному. Я научила Джеймса всему, чему могла, и выжгла все мысли и намерения, которые оставили бы его уязвимым всепоглощающим влияниям меньших умов. Он — лучшее, что я могла сделать, и ты нужна ему. Я не оставлю его одного. Так что ты и мой мальчик будут жить, Молли, без меня и без твоего отца. Он потеряет любимую жену, двух драгоценных детей, и ту мелочную власть, которую он смог загрести в свои руки — его жалкое королевство. Он потеряет всё в одну ночь, за то время, что солнце встаёт на рассвете. Тогда я и обрету спокойствие. Позаботься о своём брате. Он — всё, что я оставила после себя. Мама Молли опускает письмо и смотрит на лицо своего брата. На серую кожу, натянутую поверх черепа, и абсолютную неподвижность внутри. Кто-то прикрыл ему глаза (Джон Ватсон — короткие, добрые пальцы с уважительной тишиной), и она едва сдерживает внезапное, всепоглощающее желание коснуться нежной кожи его век. Провести пальцами по его бледными губам и отследить хребты зубов. Теперь она может заглянуть внутрь. И ни что не в силах её остановить. Звук кипящей крови раздается рыком в ушах, как белая вода и искрящееся гудение флуоресцентных погребальных огней. Она задыхается, хватаясь за горло, во внезапно безвоздушном мире, и когда её зрение проясняется, то она стоит на коленях на холодном, полированном столе, руками придерживаясь за ножки стола для вскрытия. Шерлок наклоняется к ней так близко, что можно коснуться. И наблюдает своим широким неоднозначным взглядом. — Снайпер действовал под твоим приказом, — говорит он. — Ты виновата в смерти своего собственного брата. Узел боли, сдерживающий её грудь, стягивается, но она снова дышит. Подносит руку к шее и ладонью чувствует дрожание мышц. Птичье трепыхание её пульса. — Да, — признается она, встречаясь с бледными глазами и их притяжением. — Думаю, ты хочешь знать почему. Медленно он берёт её руки в свои собственные, длинными пальцами очерчивая круги на кистях и обвивая их. — Молли МакКин, — говорит он. — Мне стоило тебя запомнить. — Да, — соглашается она, — стоило. Подушечки его пальцев давят на пульс, оставляя твёрдые мозоли покрасневшей кожи на внутренней стороне её запястья. Она видит, как он считает, высчитывает удары в минуту. Выровненное дыхание, и её сердце бьётся спокойно. Сплошные неточности, думает она. Это подвергнет опасности его данные. Он должен прочесть её реакцию по лицу и усиливает хватку, но недостаточно сильно, чтобы оставить синяки. — Ты отравила Карла Пауэрса? — Ты знаешь, что нет. Его глаза сужаются. — Бомбы были его — тебе не интересен такой вид представлений, и ты мыслишь слишком рационально, чтобы рисковать многим ради малого. Таксист? — Мой. — Она опирается на него, перенося вес на его руки. — Ты задаешь неверные вопросы. Довольно часто, знаешь. И всегда не те. Вспышка раздражения, быстро поглощенная приливом любопытства. Он впитывает в память её образ, немытый блеск волос и красную от недостатка воздуха кожу, ранее бледную. Должно быть, она кажется ему почти красивой сейчас — загадка, готовая быть разрешенной. Нечто сияющее в темноте. — Скорее всего, ты спасла жизнь Джона этой ночью. Жизнь Джона и мою. — Его большой палец касается линий на её ладони. — Почему? Порез изнутри щеки гудит, ещё не затянувшийся и до сих кровоточащий. Иногда она чувствует дуло пистолета, приставленной к нёбу её рта. Его жжение где-то в районе глотки. — Изначально, Ватсон не должен был быть заложником. Должна была быть я, обёрнутая ненастоящей взрывчаткой. — Она облизывает губы. — Знаешь, почему? Шерлок кивает. — Ему хотелось знать, как я отреагирую, если он будет угрожать кому-то из моих знакомых. Кому-то, кто заботился обо мне, но к кому я не чувствовал никакой эмоциональной привязанности. Он думал, я предпочту игру тебе. Дам тебе умереть, и он хотел бы показать тебе моё решение. — Он затихает, изучая её лицо. — К чему смена плана? Она горько улыбается ему. — Потому что он обнаружил твою слабость, и решил освободить тебя от неё. Наверное, считал, что поступает благородно. Шерлок сглатывает, и она наблюдает за тем, как работает его горло, бледно-голубое и такое уязвимое, прямо там, над воротником. — Как ты думаешь, мы похожи на него? Её пальцы проскальзывают в его рукава, обхватывая запястья. Нащупывая сухожилие и мышцу, и кость, когда он наклоняется, ровняясь с ней, но всё равно оставаясь противоположным. Они весом опираются друг на друга. — Пока нет, — говорит она, и на вкус это даже не ложь. Её ноги уже ноют от усталости, но она не хочет, чтобы он поймал её, хотя тот и не пытается. Она склоняется над столом для вскрытия и смотрит вниз, на бескровное лицо Джима. Чехол под ним до сих пор открыт. Руки его обмотаны в пластик и, на всякий случай, обвязаны двумя розовыми лентами на запястьях. Диктофон и поднос с мерцающими инструментами из нержавеющей стали ждут её на столе позади. Молли всегда хотела увидеть его сердце. И подержать его в своих руках. Шерлок встаёт сбоку от её плеча. — Мне остаться? Она кивает, и он сбрасывает тяжёлое зимнее пальто. И пиджак. Проходит к противоположной стороне стола, закатывая рукава по локти. Вместе они вытаскивают чехол из-под тела Джима. Шерлок убирает его в сторону, пока Молли натягивает пару медицинских перчаток. Они смотрят на друг друга и на Джима, лежащего между ними. — Когда мы закончим, — говорит Шерлок, — я дам тебе двенадцать часов. По их истечению, я расскажу полиции всё, что знаю. — И в ответ они скажут тебе, что даже детективам-консультантам нужно хотя бы какое-то доказательство для вынесения обвинения. Уголки его губ приподнимаются в неком подобии улыбки. — Тогда, полагаю, я возьмусь за это дело сам. — Полагаю, что да. — Она приподнимает свой подбородок. — Мне хватит четырех часов. Не хочу начинать с явным преимуществом. — Четыре? Абсурд. Шесть. — Пять. Кривая линия его губ расплывается в улыбке, уместно, но неловко, смотрясь на его вытянутом, тонкокостном лице искренней и острой. — Пускай пять. — Он надевает пару перчаток. — Надеюсь, вы умны настолько, насколько вы думаете, мисс Мориарти. Отрекаться от своего мнения я не намерен. — Рада слышать, мистер Холмс. В прочем, как и я. — Она тянется к столу и нажимает на кнопку записи диктофона. — Морг Бартса, седьмое апреля, две тысячи десятый год. Судебное вскрытие неопознанного мужчины европеоидной расы, номер в системе службы столичной полиции один-шесть-пять. Предварительное исследование предполагает смерть из-за разрыва мозга от единого огнестрельного ранения в лоб. Она касается круглой дыры, окаймлённой красным, между глазами её брата, и изучает форму ранения своей второй кожей перчаток. Её вторая рука проникает в карман его брюк и находит одинокий кусочек коричневой бумаги, измято сложенный и износившийся с годами. Мориарти, говорится на нём, снова и снова, шифром, написанным детской рукой. Как заклинание. Она кидает бумажку в карман лабораторного халата, нося её прямо над сердцем, и глубоко вдыхает через нос. Её легкие расширяются, сокращаются и дышат. — Что же, — говорит она. — Начнём.