Патологоанатом

В их детстве, Мориарти — это игра. Это история, которую они рассказывают шепотом только друг другу. В сужающихся пространствах между ними. Мориарти не похожи на других людей, говорит Джим, шепча ей на ухо, когда они проскальзывают по людным коридорам их школы в Брайтоне. Мориарти не похожи ни на кого, и нет никого похожего на них. Ни где-либо еще и нигде в целом необъятном мире. Мориарти умны, говорит Молли, держа чайное полотенце, полное льда, на посиневшем синяке Джима. Люди зовут их уродцами, но только потому, что они напуганы. Потому, что в глубине ящеричных осколков их маленьких ограниченных умов они знают, что Мориарти могут сделать. Мориарти не нужны никто, кроме друг друга, говорит Джим, их пальцы переплетаются, и они смотрят, как машина погружает гроб Карла в вырытую яму. Мир может сгореть дотла вокруг них, и им будет все равно. Но недолго, поскольку первый костер был зажжен ими, говорит она, и он прячет улыбку в длинном взмахе ее волос. 27 Идет десятый час двенадцатичасовой смены, и Молли сидит, уже ссутулившись, на стуле с жесткой спинкой из комнаты отдыха; ее руки поддерживает голову, а рот — сухой от усталости. Она осторожно вдыхает через нос, и игнорирует крепкий запах мыла и дезинфицирующего средства. И надоедливую сладость запаха под ним. Флуоресцентные лампочки над головой единожды вспыхивают, прежде чем погаснуть. — О, черт возьми, — говорит она пустой комнате и секундой позже мобильный Молли Хупер, украшенный розовыми стразами, начинает петь, громкий голос приглушается толстой тканью сумки, лежащей у ее ног. Она ищет его вслепую, рыская пальцами по карманам. Ты завалился на вечеринку так, поет ее телефон, будто взошел на борт яхты…* Она находит телефон и открывает его. — Ты знаешь, что лучше не звонить мне на этот номер, — говорит она, бормочет от острого, кислого вкуса во рту. — Это небезопасно. — Милая, — усмехается Джим, — у тебя такой усталый голос. Немного заработалась, да? Или просто тоскуешь в мое отсутствие? — Я не тоскую, — говорит она, и почти может слышать его удовлетворенную улыбку, за океанами и спутниками отсюда. Она хмуро смотрит на свои потертые кроссовки, на их белую ткань, ставшую серой в полумраке комнаты. — Выходит, ты еще в Токио? — В Москве. Наткнулся на старых друзей, решил наверстать упущенное. Уже в конце недели я вернусь в любящие, заплесневелые руки матушки-Англии. Она трет ладонью глаза; он нарвался на неприятности. — Есть что-то, о чем мне нужно знать? — Это личное, — говорит он. — Не по работе. Как будто от этого ее беспокойство станет меньше. — Хорошо, — говорит она. — Надеюсь, твои друзья будут знать, как связаться со мной в случае выкупа. — Это обижает меня, Молли, что ты такого низкого мнения о моих социальных навыках. Она фыркает. — И можешь сказать своему мистеру Козлову, что я не обрадуюсь посылке с твоими отрубленными пальцами. Если он хочет разорвать тебя на куски, то может распоряжаться ими сам. — О, умница, — шепчет он, довольный от ее слов. — Будешь ли ты любить меня, Молли, если у меня совсем не останется пальцев? Она поворачивается к ближайшей камере в госпитале и показывает ей неприличный жест; он хихикает, сухо и низко, и обманчиво весело. — Эй, чудик, — говорит она, борясь с улыбкой. — Перестань за мной шпионить. — Никак не могу. Ты цепляешь взгляд. — Она слышит тихий, знакомый стук пальцев по клавиатуре, и камера, прикрученная к потолку, поворачивается, смотря на нее с другого угла. — Хотя, вот вопрос. Почему мы, пройдя все трудности создания тебе новой личности, не наградили ее приемлемым чувством стиля? Она смотрит в камеру. — Мне нравится этот свитер. Он веселый. — Надеюсь, это Молли-чертова-Хупер говорит в тебе. Мне придется отречься от тебя, в противном случае. — Не придется, если я отрекусь от тебя первой. — Она сползает вниз в своем кресле, жесткий пластик впивается в плечи. Ее каблуки скользят по полу. — Так вот. Я решила заняться бухгалтерской историей Левента**. Он вздыхает: — Скука. — Не каждой работе быть покушением с крыши на одного из членов Палаты лордов, Джим. Нужно платить по счетам. — Это был ядовитый дартс с дальнего расстояния, — ворчливо говорит Джим, — и ты это знаешь. — Если ты так и будешь по-детски к этому относится, то я сделаю все сама. Мне надо как-то управлять этим без личных встреч. — Она широко смотрит в камеру, открыто манипулируя. — Между прочим, это твое любимое время года в Стамбуле. Это всегда рискованно — давить на него, как сейчас. Также она знает его: разум Джима остается неизведанным лабиринтом, разбитым на красивые, чаще всего случайные, пути, и она никогда не может определенно предсказать его поведение. Она никогда не знает, что он сделает, когда заходит так далеко. Наверное, это одна из ее самых любимых черт в нем. Она выжидающе сидит в тишине, пока он не вздыхает. Телефонная связь трещит. — Полагаю, я мог бы сделать небольшой объезд по дороге домой. Если должен. — Ты — звезда. Пришлю детали после смены. — Она поднимается и посильнее затягивает свой конский хвост. Потирает от усталости глаза. — Мне нужно возвращаться. Как я выгляжу? — Как Ангел Смерти в розовом одеянии. — Значит, прямо твой типаж. — Она слегка машет рукой охранной камере. — Скажи «спокойной ночи», милый. — Спокойной ночи, милая, — повторяет Джим, послушно, с краем улыбки в голосе. Она уже готова закрыть телефон, когда он начинает говорить приторно высоким голосом из песни. — Знаешь, дорогая Молли, меня не было почти две недели, и ты ни разу не сказала, что скучаешь по мне. Она неподвижно сидит на стуле. Ее пальцы сжимают подлокотник; она расслабляет их, медленно. — Я скучаю по тебе, — говорит она, ее голос спокоен. — Конечно, скучаю. — Ты не говорила этого. — Я и не знала, что нужно. — Она закрывает глаза. Камера до сих пор смотрит на нее. — Джим… — Мужчине нравится слышать такие вещи. Ему нравится знать, что его ценят. — Голос становится ниже. — Ты ценишь меня, Молли? — Я не буду играть с тобой в эту игру, — говорит она, сквозь зубы. — Если ты хочешь запугать кого-то… — Но я не хочу кого-то, Молли, любовь моя. Я хочу тебя. — Низким голосом он мурлычет ей в ухо, звук — интимный и, несомненно, существующий, и она вздрагивает. Это довольно небольшое движение, но она знает, что он видел. Он смеется, и ее пальцы сжимаются в кулаки. — В конце концов, ты все равно играешь в мою игру, — говорит он, и линия обрывается. Огни в комнате моргают, она в одиночестве сидит под их взором. 11 Две недели после того, как Джим сталкивает ее с лестницы, Молли вздрагивает при каждом его прикосновении. Она старается унять это, правда старается, но когда она закрывает глаза, то до сих чувствует, как падает, слышит тошнотворный хруст своего плеча и внезапное острое столкновение потертого дерева и кости. Она была бы счастлива простить ему это, но ее тело не позволяет. — Прекрати, — шипит он, когда она отшатывается и убирает его руку от себя. Она может видеть плохо спрятанную боль в его глазах. В раздражительном вздрагивании его губы. — Если ты не прекратишь, Молли, то я тебя заставлю. — Прекрати ты, — говорит она, хотя имела в виду не это. (Никто и никогда не просил Джима измениться; это кажется абсурдным — притворяться, что он смог бы.) Так что она вздрагивает, и он злится, и двумя неделями позже, после того, как доктора отправляют ее домой, балансирующую на костылях, Джим заталкивает ее в бельевой шкаф и запирает дверь с помощью украденного ключа. — Теперь ты не сможешь сбежать от меня, — говорит он и прижимается щекой к другой стороне двери. — Ты будешь сидеть прямо здесь до тех пор, пока я не решу выпустить тебя. — Его голос ломается, и если бы это был какой-нибудь другой мальчик, то она бы подумала, что он почти плачет. Но это же Джим. Ее нога болит, их матери нет дома, и он может держать ее взаперти часами, пока не сядет солнце, и их отец не придет домой. В шкафу пахнет мертвым воздухом, словно старым мылом и мышиной падалью. Ей колет глаза. — Джим, — говорит она, — ты выпустишь меня отсюда. — Нет. — Да. Знаешь, почему? Тишина. — Почему? Она делает глубокий, по пыльному холодный вздох: — Иначе я никогда этого не забуду. — Хорошо, — говорит он, и она слышит его затихающие шаги в коридоре. Как его каблуки цепляются за угол каждой ступени. Джим держит ее взаперти семь часов, без еды, воды и места, достаточного для того, чтобы облегчить вес сломанной ноги. Она выживала большее время в закрытых темных местах, приходила в восторг от длинных дней, проведенных в подвалах и под лестницами, но она никогда прежде не попадала в ловушку. Эту беспомощность, а не боль, она запомнит, и когда будет вводить дозу паралитического токсина в его апельсиновый сок четырьмя месяцами позже, то так и будет бороться со своей довольной улыбкой. Джим отпирает дверь спустя семь часов, открывает ее широко и тянется к ее рукам. Переплетает их пальцы вместе, будучи готовым схватить ее при падении. Она не возражает. 28 Ей нравится быть Молли Хупер. Джим не верит ей, но это правда — у Доктора Молли Хупер аккуратная, покрашенная в розовый маленькая жизнь, работа и квартира, а также пачка мятных шоколадных чипсов в морозильнике — панацея для всех небольших разочарований дня, прожитого тихо, в одиночестве. Родители оставили ее ради Австралии лет девять назад, после того, как ушли на пенсию (химик и кассирша в банке, оба жаждущие понаблюдать за птицами и злобные игроки в бридж), и она нелегко заводит друзей. На самом деле она и не пытается. Ее квартирка маленькая, на третьем этаже, двухкомнатная, проглоченная заставленными книжными полками, но теплая, хорошо освещенная и уютная. У нее не так много денег, чтобы тратить их на бесполезные вещи, но она покупает дешевые картины на белые стены (цветы, в большинстве своем, и одна с морем) и пару розовых подушек с кисточками для дивана. Молли нравится розовый. Она никогда не знала о себе этого раньше. Она носит практичную, чаще всего нелестную одежду; вещи, которые могли быть у Доктора Хупер в течении долгих лет, если бы она когда-нибудь существовала, — мягкие свитеры и блузки с женственными намеками на воротниках и рукавах, бесформенные юбки, не стильно висящие под коленом. Это еще один способ спрятаться, исчезнуть, и она считает себя приятной. Не пустой. Джим Мориарти выглядит почти комично в загроможденной маленькой квартирке Молли Хупер, как герой пьесы, вошедший не на ту сцену. Четкие линии его костюмов, пошитых на заказ, чужды ее мягкому, секонд-хендовому миру, и это беспокоит их обоих, хотя они не говорят об этом вслух. Вместо этого они сидят рядом, когда он приходит, вместе склонив головы над контрактами и гроссбухами, и длинными рулонами украденных чертежей, и впиваются локтями в кожу друг друга. Они питаются готовыми ужинами из размокших коробок и вытирают рты друг другу рукавами. Джим живет везде и одновременно нигде. Он ночует в гостиницах, в элегантных безликих номерах по всему городу, или разваливается на ее провисающем диване, по-мальчишески скрючивая руки под подбородком. Иногда он совсем не спит, и она просыпается в середине ночи, чтобы посмотреть на него, сидящего на краю кровати и тихо наблюдающего за сменой теней на стенах спальни. Он приходит и уходит, почти не предупреждая, хотя она никогда не давала ему ключ. Возможно, он был бы оскорблен, если бы она сделала это. Он появляется утром в день похорон их бабушки без предупреждения, опираясь на косяк двери в спальню, засунув руки в карманы. Она полуодета, содержимое ее гардероба грустно разбросано отдельными кучами по кровати и полу. — Пожалуйста, — говорит он, — пожалуйста, скажи, что это значит, что мы идем покупать тебе новую одежду. — Черная рубашка, — говорит она, роясь в дебрях, лямка бюстгальтера соскальзывает с ее плеча. — Я не могу ее найти. — Может, у тебя ее нет. Она смотрит на него, хмурясь: — Не глупи. У всех есть черная рубашка. — Она бросает груду одежды у его ног. — Помоги мне найти. Мой поезд уходит через сорок минут. Он обходит одежду и садится на край постели. — Такими темпами ты на него опоздаешь. — Не опоздаю. — Она стягивает белую блузку с витой проволочной вешалки и прикладывает ее к груди, длиной она едва прикрывает пояс черной юбки. — Что насчет этого? — Точно нет. Выглядишь как официантка. — До тех пор, пока я выгляжу так, будто на мне есть одежда, меня это не заботит. — Она бросает рубашку на пол и падает рядом с ним на кровать, ее голова откидывается на одеяло. Он рассеянно хлопает по ее колену и она вздыхает. — Не думала, что увижу тебя сегодня, — говорит она. — Я забыл. Я собирался вытащить тебя на обед в Кларидж. Джим — отличный лгун; если бы она не провела большую часть своей жизни, слушая, как он врет всем, кого они когда-либо встречали, она бы, наверное, никогда бы и не замечала, как он врал ей. Она толкает его ногу ступней, обтянутой нейлоном. — Ты еще можешь придти. Если хочешь. — Не хочу, — говорит он. — Зачем ты идешь? Она сидит рядом с ним, ее руки лежат на голом животе, а плечи подаются вперед. — Не знаю. Один из нас должен быть там. — Зачем? Чтобы поддерживать видимость? Казаться нормальными? — Может, да. — Она пожимает плечами, раздраженно. — Люди могут вспомнить о нас. Они могут заметить, что нас там нет. — Все ее друзья мертвы, Молли. Мертвы или лишились рассудка, слюнявые мясные мешки с истекшим сроком годности. Не притворяйся, что это из-за безопасности. — Я ни в чем не притворяюсь. Я просто пытаюсь одеться. — Она встает и подходит к ближайшей куче одежды. — У меня есть фиолетовая рубашка. Фиолетовый похож на черный, не так ли? — Молли, — говорит он и она оступается. Накрывает руками грудь и слегка вздрагивает, когда холод в комнате впервые касается ее голой кожи. Бабушка впала в маразм в последний год своей жизни, стала лишившимся рассудка слюнявым мясным мешком в госпитале, обманчиво походившем на дом. Молли никогда не навещала ее там; она больше не ее внучка. Все записи о ее старой жизни были уничтожены с обыденной для Мориарти беспощадной точностью, и если в редкие моменты ясности бабушка все же спросила бы о своих внуках, послала бы за Джимом или Молли, то добрая медсестра с огрубевшими руками дотронулась бы до ее плеча и сказала Нет, дорогая, вы помните — у вашей Лиззи не было детей. Вы же знаете. Или, может быть, она никогда и не думала о них вообще. Может, хотела забыть. — О, хорошо, — говорит Джим, стоя и снимая с себя пиджак. — Что только не сделаешь, чтобы убрать это тошнотворно-сентиментальное выражение с твоего лица. Его рубашка из пыльно-серого шелка и, скорее всего, стоит почти столько, сколько Молли Хупер зарабатывает в месяц; он расстегивает ее с почти зверской быстротой, сомкнув губы в тонкую линию. — Джим… Он расстегивает манжеты и стягивает рубашку со своих плеч. — Заткнись. Ты опоздаешь на поезд. — Он вдевает ее руки в рукава, подходит ближе и работает над пуговицами, начиная снизу. — Если запачкаешь ее, то купишь мне две взамен. Она ухмыляется ему: — Готов мне последнюю рубашку отдать? Да ты большой добряк! Он больно щипает ее кожу над ключицей, и она вскрикивает, ударяя его по руке. Он стоит сзади, смотря, как она застегивает рубашку до горла. Когда она заканчивает, он наклоняется и выдергивает верхнюю пуговицу из дырки одним движением своего большого пальца. — Сидит не идеально, но сгодится. Я предполагаю, что у тебя есть какой-нибудь кардиган или нечто такое же абсурдное, чтобы надеть поверх? Неяркий шелк, до сих пор теплый от его кожи, даже немного влажный от пота в подмышках и на шее. Он пахнет его мылом. — У меня есть кардиган, думаю, он лежит за стулом, — говорит она, и он закатывает глаза. — Конечно, где же еще. — Он нагибается к крысиному старому стулу в углу, и она смотрит на худощавую линию его спины, бледную, нетронутую солнцем кожу голых плеч. Он был веснушчатым, когда они были младше, веснушчатым и огненно рыжим даже под облачным небом. Они оба были. Лобстеры-двойняшки, так их звала бабушка и пугала тем, что бросит в кастрюлю. Джим кидает кардиган ей на плечи. — С годами ты становишься сентиментальной. Прекращай. — Это не сентиментальность. — Молли смотрит в сторону, натягивая рукава кардигана на ладони. — Это не могло быть легко — принять нас, но она это сделала. Она любила нас. — Есть разница между любовью и обязанностью, — говорит он, и она поворачивается к нему, удивленно. Он криво улыбается ей. — Снова недооцениваешь меня, Мол? — Нет, — начинает она, но он ступает ближе, его руки обхватывают ее талию, а улыбка становится жестче. — Ты забываешь, милая, насколько сильно похожа на нашего отца. Ты действительно думаешь, что она никогда не видела его, смотря на тебя? Видела твое лицо и не думала о человеке, который убил ее дочь? Ее пальцы сжимаются вокруг его груди, готовые оттолкнуть. — Он этого не делал. — Бабуля считала иначе. Эксперты постановили, что это был суицид, но ты знаешь, на что он был способен. Она была центром его мира, и она разрушила его. — Холодные пальцы касаются ее подбородка, и он прижимается губами к ее виску, достаточно сильно, чтобы она могла почувствовать край его зубов за губами. — Я знаю о любви намного больше, чем ты думаешь, — говорит он, и она открывает рот, чтобы ответить (чтобы дышать), когда в парадную дверь звонят. Тишина. — Такси, — говорит она мягко. — Нужно доехать до станции. — Она высвобождается, медленно, и он позволяет ей. Его руки падают по бокам. — Спасибо за рубашку. Он смеется и оборачивается, его руки скользят в карманы. — О, всегда пожалуйста. — Я думаю, что у тебя теперь пустота в шкафу, если ты… — В дверь снова звонят, и она закусывает губу. — Мне действительно нужно идти. — Конечно. — Он небрежно закидывает пиджак на голое плечо. — Передавай старой корове привет. Скажи ей, что я всегда вспоминаю о ней, когда обкрадываю сбережения пенсионеров. Она глубоко вздыхает: — Джим… — Не стоит. — Он протягивает руку и аккуратно поправляет воротник ее рубашки. — Ты опоздаешь на поезд. Таксист опирается на звонок, она спотыкается в своих туфлях, забегает в гостиную и забирает сумку, пальто и ключи. Джим наблюдает за ней из-за двери ее спальни, прислонившись плечом к косяку. Она останавливается у парадной двери и вновь смотрит на него, на темноту, укрывшуюся в его глазах. На его угасающую улыбку. И это меня он называет сентиментальной, думает она, когда дверь позади нее закрывается. 32 Она по запястья погружена в труп, когда в морг Бартса заходит шикарный парень, останавливает взгляд на ней своими холодным неизбежными глазами и говорит: — Ах. Свежая кровь. Она в недопонимании моргает, смотря на него, а затем вниз на серолицего продавца (шестьдесят два, азиатского происхождения, скорее всего, внутримозговое кровоизлияние) на ее столе. Она снова оглядывается, все еще держа в руках легкое продавца. — Простите? — Вы здесь новичок. Начали около недели назад, судя по состоянию вашего ламинированного пропуска. — Он подходит к столу, снимает черные кожаные перчатки и засовывает их в карманы своего пальто. — Мне нужно шесть образцов сердечно-сосудистой ткани от шести мужчин-доноров старше сорока пяти. Разумеется, недавно поступившие были бы лучше. Они оба смотрят вниз на вскрытую полость тела между ними. Легкое продавца изредка капает на стол. — Это срочно, — говорит он и натянуто улыбается ей. Она думает, что это должно было быть очаровательно, но это не так. Он выглядит почти также, как и девятнадцать лет назад; время усилило его голос и одарило когда-то неуклюжий рост завидной, почти высчитанной привлекательностью, но когда она встречается с его бледными глазами, она до сих пор видит того мальчика, которым он был, видит его сильное недовольство и его тесные туфли. Ей интересно, увидел бы он хоть какие-то измены в ней самой; если бы он помнил ее, то она возможно и спросила. — Вы не доктор, — вместо этого заключает она и он поднимает бровь. — Очевидно. — Да, — говорит она. — Очевидно. — Она оборачивается, осторожно кладя на весы легкое продавца. Делает вдох. — Тогда вы, должно быть, Шерлок Холмс, — говорит она через плечо. Его улыбка исчезает. — У части Бартса сейчас семинар, полагаю? Я польщен. Она смеется, но это исчезает в ужасном, птичьем хихиканье, неловком настолько, насколько и глупом. Волна смущения напоминает змею в ее животе, и она чувствует, что ее лицо краснеет. Она смотрит вниз, снимая медицинские перчатки с дрожащих пальцев. — Да. Итак. Вам нужны образцы ткани? Он отвлеченно кивает; бледный синяк на ногах продавца завладел его вниманием. — Да, шесть таких. Как можно скорее. Она складывает руки перед собой и старается выглядеть спокойно. Профессионально. — Мне сказали, что я могу дать вам все, что хотите, если вы заполните бумаги и не будете выносить что-либо из здания. Он бродит взглядом по стопам трупа, возвращая свою странную фальшивую улыбку на место. — Доктор Хупер. — Молли. — Молли. Милое имя. — Он крутится вокруг стола для вскрытия, пытаясь подойти ближе, пока ей не приходится развернуть голову, чтобы встретиться с его глазами. Его улыбка становится шире. — Молли, вы знаете, чем я занимаюсь? Она кивает, завороженно. — Мне сказали, что вы работаете с полицией. Что-то вроде консультанта. — Я помогаю им ловить преступников. Убийц, в основном. — Его взгляд падает на ее губы, очевидное кокетство. — Вы не хотели бы помочь мне, Молли? — Я… — Она оступается. — Я думаю, что могла бы сама заполнить нужные формы, чтобы облегчить дело. Его голова наклоняется в одну сторону. — И? — И мне кажется, что пока никто не видел, как вы уходите… Он оборачивается и двумя большими шагами снова ставит на место стол для вскрытия между ними. — Я знал, что вы поймете. Я буду наверху в своей лаборатории, когда образцы будут готовы. — Он поворачивается, чтобы уйти, но мгновением позже поднимает руку и указывает ей на пальцы продавца. — Мне кажется, вы не заметили… — Вы про инъекцию? — Она смеется снова, неловко. — Я была бы довольно глупой, если бы упустила это, не так ли? Он смотрит на нее, его бледное лицо пугающе безэмоционально. — Самоубийство? Она хмурится; если это проверка знаний, то не самая лучшая. — Конечно, нет. Тому, кто ее ввел, пришлось схватить его за ногу, чтобы обездвижить. Вы же видели синяк. — Да, — медленно говорит он. — Видел. — Затем он смотрит на нее — по-настоящему смотрит, с неумолимой, острой, как скальпель, точностью, призванной, чтобы вскрыть ее и разоблачить хрупкую систему внутри. Он читает ее привычки по бледной кожи лица и рукам, слышит тишину ее квартиры в аккуратно заштопанных рукавах свитера из секонд-хенда. Он видит ее и рассекает, по частям и крупицам, наблюдение переходит к выводу, бегущему к заключению. Она смотрит на него, вкус ожидания колет горло, и ждет, чтобы быть осужденной за то, кем является. Быть пойманной. Он смотрит в сторону, и уголок его рта поднимается в чем-то вроде подлинного удовольствия. — Хорошо, Доктор Хупер. Вы можете принести больше пользы, чем я думал. — Он разворачивается и направляется к двери. — Напишите, когда образцы будут готовы, — кидает он через плечо. — Я буду наверху. — Затем дверь с размахом закрывается и он уходит. — Но… — Она закусывает губу. Но у меня вскрытое тело на столе. Но я не знаю вашего номера. Но вы должны были увидеть. Вскрытое тело продавца лежит рядом с ней, отравленное уколом иглы, убитое собственной женой. Или, возможно, сыном — однозначно тем, кого он знал. Кому доверял. Она сочувствующе похлопывает по его лодыжке. — Семьи, — вздыхает она. — И не говори. 32 Месяцем позже Молли лежит в ванне, когда Джим заходит внутрь и обессиленно присаживается на ее бортик. Он откидывает голову назад к ней, макушкой к макушке на теплом от воды фарфоре. — Рэйчел Хауэллс под стражей полиции, — говорит он. — Они нашли тело Брантона. Она опускается ниже в воду, и ее колени возвышаются над ней, как бледные острые горы над морем. Ее волосы вьются от тепла. — Серьезно. — Да, — говорит он, растягивая звуки. — Серьезно. Она морщит губы, не желая спрашивать очевидный вопрос; Хауэллс была в списке Джима, не ее, и они никогда раньше не оставляли клиента делам полиции. Она пытается придумать наименее подстрекающий способ сказать Так как же ты тогда все испортил? и ей не удается. — Полагаю, они также нашли и деньги? Джим снимает одну из туфлей с ноги и кидает его в стену ванной. Он настигает ее с недовольным приглушенным ударом. — Масгрейв нанял частного детектива — какого-то любителя с абсурдным именем и веб-сайтом. Он нашел тело, деньги и Хауэллс, и передал это все в Скотланд-Ярд, не забыв налепить аккуратный бантик. — Он смотрит через плечо и встречается с ее глазами, его губы откликаются ворчанием. — Я нигде не ошибся, Молли. Все было идеально. Очевидно, что нет, думает Молли. Ее отец всегда говорил ей, что не существует идеального преступления, а только очень, очень хорошее. Оба, Молли и Джим, превосходные преступники, и мысль, что Шерлок Холмс мог оказаться лучше… — Интересно, — говорит она, почти самой себе. — Интересно, как он это сделал. Джим избавляется от второй туфли и втыкает ее в раковину. — Может, я спрошу у него, — говорит он, — перед тем, как расколоть его, словно виноград. Молли погружается в воду, пока мыльные пузыри не касаются ее подбородка. — Я думаю, ты имел в виду дыню. — Что? — Люди не раскалывают виноград, они раскалывают дыни. По крайней мере, мне так кажется. — Она хмурится. — Хотя, может, я думаю о кокосе. Он разворачивается, пока они не встречаются лицом к лицу; его локти опираются на край ванны, и он смотрит на нее сверху вниз. Вода просачивается в темные рукава его костюма. — Ты не хочешь, чтобы я его убил. — Я хочу, чтобы ты не торопился. — Она поднимает одну ногу из воды и обхватывает пальцами холодную сталь крана. — Он может сделать все интереснее. На какое-то время. Медленная ухмылка преследует остатки гнева в его глазах, заменяя его чем-то сверкающим и леденящим. — Я надоел тебе, мышонок? — Пока нет, — говорит она. Она пожимает плечами и пенистая вода всплескивает вокруг них. — Я скажу тебе, когда этот день настанет. Он не говорит ничего на протяжении долгого, опасного момента, его лицо нечитаемо. А затем он смеется. Наклоняется вниз и целует влажную прядь волос над ее ухом. — Заткнись, а то расколю тебя, как кокос. Она забрызгивает водой его галстук. — Убирайся из моей ванной, извращенец. Я без одежды. Его глаза насмешливо расширяются. — Правда? Я не заметил. — Он вскакивает на ноги, слегка скользя носками по плитке, и медленной лунной походкой подбирается к открытой двери. — Что думаешь? Лапшу или пиццу? — Лапшу, конечно. — Не угадала. Пиццу. — Он толкает дверь, почти закрывая ее за собой, прежде чем снова заглядывает, и его лицо внезапно приобретает задумчивый вид. — Он должен быть весьма незаурядным, не так ли? Чтобы победить нас. — Незаурядным или невезучим, — говорит она. — Забавно узнать, каким. Он закатывает глаза. — Ладно. Раскалывание винограда откладывается. — Он указывает ухоженным пальцем на нее. — Еще секунду, напомнить. Мы обязательно его убьем, я просто оставляю это на черный день, когда мне нужна будет небольшая встряска. Она встряхивает головой, волосы сыро цепляются за ее шею. — Ты знаешь, что говорят об удовлетворении эго, Джим. Тебе действительно нужны более разумные способы справляться со своими эмоциями. — Пицца подойдет? — С грибами, да. И луком. — Она ненадолго ныряет под воду, а затем выныривает снова, протирая глаза. — А теперь уходи. Мне надо помыть волосы. Он ухмыляется. — Грязными они нравятся мне больше. — А мне ты нравишься больше по ту сторону двери. — Ну, — протягивает он, — я думаю, мы оба знаем, что это не правда. — Дверь закрывается за ним с аккуратным щелчком, и она вздрагивает. Вода остыла. 42 Десять лет спустя, Джон Ватсон встречается с ее глазами за зеленым кухонным столом и говорит: — Знаешь, есть еще кое-что, что мне всегда было интересно. Молли делает глоток из своей до сих пор неподвижной кружки; чашка Джона стоит перед ним, нетронутая. Довольно грубо, думает она; это сложно — пить чай, когда одна твоя рука привязана к стулу, но он бы смог с этим справиться, если бы попытался. — Можешь спросить о чем хочешь, — говорит она. — Это поможет скоротать время. Мышцы его лица дергаются — в гневе, возможно. Может, в страхе. — Ты могла убить Шерлока еще очень давно, перед тем как он вообще услышал имя Мориарти. Так почему нет? Она останавливается, поднимая кружку к губам. Ставит ее на место и складывает руки перед собой, на деревянном столе. — Потому что он мне нравился, — говорит она, — и я не хотела, чтобы он умер. Джон неотрывно смотрит на нее. — А теперь? — А теперь это лишь часть игры, — говорит она и кладет трубочку в его чашку.