Едкое, шипучее

      Ему словно кислоту в глотку льют. Такую едкую, шипучую, она заполняет и горло, и нос, разъедает легкие.       И сердце, кажется.       Он его ненавидит. До хрипа, до истерики, до этого тумана перед глазами. Ненавидит так, что хочется громко орать и избивать этого ублюдка за то, что лезет в слишком личное, что вообще лезет к нему.       Рыжему хочется, чтобы этот идиот сдох.       — Прекрати держать все в себе.       И он сам заодно.       Эту руку, которой Хэ Тянь неосмотрительно хватает его за футболку, до одури хочется запихнуть ему в задницу. За все то, что делает.       За то, что, сука, его и без того дерьмовую жизнь ломает. Крошит-крошит по кусочкам, медленно, дюйм за дюймом, все ближе подбираясь к краю. К той самой чертовой черте, которую пересечешь, и ничего больше не останется.       Кроме кислотной злости, затапливающей легкие.       — Иди, блять, на хуй.       Нельзя, нельзя за свою жизнь переживать столько дерьма. Терпеть столько ненависти, что, в конце концов, пропитываться ей полностью, а потом выплескивать на других, на каждого чертова прохожего только чтобы не захлебнуться в ней окончательно. Только чтобы в конце концов выкарабкаться. И.       Он, черт подери, н е н а в и д и т, когда ему помогают.       Ведь когда они с матерью жили в постоянном страхе, им никто не помог. Не поможет и сейчас.       А Рыжий скрывает слезы. Совершенно, блять, детские и отчаянные слезы, которые постоянно прячет, потому что отец, этот жалкий кусок дерьма, не выносил его слез. И матери тогда было еще хуже.       И это все было чертовски, чертовски мерзко. Мо до сих пор не переносит ничьи слезы, даже свои собственные.       Он может бить-и-бить по стене в мужском туалете школы кулаками, сдирая костяшки пальцев в кровь, отчаянно шепча проклятья, но не рыдать. Он может кричать до срыва голоса, до хрипа, до терпкой боли в горле, но не размазывать по чужой футболке соленую влагу. Он может ненавидеть всех и каждого, может ненавидеть (бояться, на самом деле) Хэ Тяня и его прикосновения, его попытки вызвать в нем нечто большее, чем бессильную, горькую злобу.       Он же, сука, не ебучий гей, как этот придурок.       Кажется.       Хэ Тянь все еще держит его за ткань футболки, а он сам не вырывается лишь потому, что боится, что тот заметит его слезы.       Все равно замечает.       И прижимает к себе.       Рыжий его ненавидит, ненавидит до искр перед глазами, до одури, до тупой ноющей боли где-то в легких. Это кислота, кажется, разъедает их. Едкая, шипучая.       Такая зубодробительная ненависть, что хочется свернуть шею этому ублюдку, лишь бы только не смел прикасаться к нему.       Но тот прижимает только крепче и снова повторяет свои слова.       — Прекрати держать все в себе.       И Рыжий перестает.       Рядом с ними стена, и он переносит весь вес на правую половину тела, чтобы впиться в кирпичи, ломая ногти и до крови сдирая кожу. Чтобы прижаться к ней лбом и закусить губу, лишь бы только не взвыть в присутствии этого ублюдка, что не хочет его отпускать.       А тот прижимает его к себе так, что трещат кости, кажется, Рыжий сейчас разорвется, и ядерно-зеленая едкая кислота хлынет из него потоком, уничтожая вокруг все живое.       Тогда хотя бы сдохнет не только он, но и Хэ Тянь. А это уже что-то.       Тот шепчет вновь и вновь, непрерывно-непрерывно что-то о том, что ему нужно успокоиться, взять себя в руки.       Рыжий, наконец, этого делать не хочет.       Он захлебывается в слезах и в кислоте настолько, что, возможно, скоро задохнется. Только лишь это его и успокоит. Навсегда, черт подери.       А этот ублюдок вдруг касается на удивление мягкими, горячими губами его шеи, что не скрывает футболка, и Рыжий вырывается с удвоенной силой.       Он же, все-таки, не ебучий гей.       Но сам вдруг разворачивается, дрожа от чертовой ненависти, и зажимает нос Хэ Тяня пальцами, после чего стремительно врывается в его рот.       Он же, блять, хотел, чтобы сдохли оба. Задохнулись.       Один — в едкой, шипучей кислоте, другой — от того, чего так давно от него требовал, от того, что прорастает где-то в сердце и разрывает к чертям легкие, притом адски больно, мучительно ломая ребра. С криком, с хрустом.       До смерти.       Рыжему кажется, что они, черт, избивают друг друга и пытаются уничтожить значительно больше, чем целуются. Даже эти поцелуи разъедают, потому что эти самые губы не могут быть теплыми и приятными.       Хотя бы потому что он не гей.       А потом слезы размывают картинку перед глазами окончательно, а ненависть превращает все вокруг в ничтожный туман. Рыжему кажется, что он хватается за него пальцами, размазывает по чертовой стене вместе с кровью.       Ярость душит его. Или Хэ Тянь?       Он не знает, он, в конце концов, ничего не знает, потому что очевидное перемешивается с нереальным, с тем, чего происходить никогда не должно.       Он же не…       Не гей.       Он до крови кусает губы этого ублюдка, сам прижимает его к стене и все-таки, кажется, хочет врезать, потому что в тот момент понимает — даже так, этот чертов Хэ Тянь помогает ему.       И даже совершенно не ненавидит. Не душит.       Спасает.       А Рыжий не выносит помощи. Совершенно.       Наконец отталкивается от Хэ Тяня и смотрит на его перекусанные, испачканные в крови и опухшие от поцелуев губы, уже расцветающие синяки на руках и, возможно, спине, просто за футболкой не видно ничего.       И ужасается, ведь это ему так до одури напоминает мать с отцом.       Но этот чертов ублюдок, конечно же, не такой, как его мать. Дает это понять, как только снова с едкой усмешкой сжимает его в объятиях, не давая вырваться.       И Рыжий не вырывается.       Хотя бы потому что этого не хочет.       И ненависть,       такая едкая,       шипучая,       больше в глотке не клокочет.