Орландо и Ошейник Тишины

Аттеншн: это третья книга из четырех, первую ищите здесь: https://ficbook.net/readfic/3002534 «Боже правый», — пронеслось у Гарольда. Синь его глаз озарилась необъятным, всепронизывающим светом, и он замер, потрясенный. «Боже правый!» — повторил он, неосознанно. Вот оно, наконец, неужели снизошло, неужели настигло! Все его заскорузлое существо дрогнуло, и в кромешной темноте — зашевелилось, принялось неслышно наполняться жизнью, распускаться, как жесткие почки на черной жерди. Гарольд почувствовал это в выдохе, почувствовал, что его раскрывает, бережно и осторожно, как весеннее тепло раскрывает свои первые цветы — холодные, напуганные, против всякой их воли, и как они поднимаются после долгого сна и понимают, что вот теперь только и пришла к ним жизнь, а все, что до этого — было не ею, а лишь предтечей. Всякий раз это становилось мукой. «Я проклят», — думал Гарольд. Он знал, что эти весны — скоротечны и редки, и после каждой — начинаются затяжные сезоны пустоты, когда ничего не проникает и не трогает его душу. Крепкий, каменный, покорно ждал он каждой весны, чтобы с жадностью прожить ее и затем — в злобе и обреченности погрузиться в белый шум, невыразительную спячку, где все его богатые всплески вязли, как в снежной крупе, и стекленели, не имея выхода. Все, из чего состоял он, замирало и опускало голову, безумное и смиренное. Гарольд состоял из шквала, из двадцать третьей сонаты Бетховена, «Аппассионаты». Словно раскаты грома ревела его безудержная воля и любовь к жизни, поднимала свои головы гидры, и даже отрубленные одна за одной, они тихо ждали нового часа. Стихийный ливень шумел внутри, яростно подавляемый, пока Гарольд жил призрачной верой в миг, когда придет чудо, и снова затеплеет. Придет чудо, и он снова сможет вдохнуть свежего ветра, выпустить себя, освободиться, выпрямиться. Гарольд дожил до сорока шести. Только благодаря этой надежде он дожил — иначе было невыносимо оставаться в серой, безликой бездне, в мире, порождающем только безразличие. Драгоценные струны его, готовые петь от любого прикосновения, покрывались прахом — ни один луч не падал на них. Ему давно не нужно было слушателей — он мог звучать ни для кого. Только бы звучать, только бы жить тем, кем его создали, кем он сам себя создал, но чуткое серебро его голоса не могло отозваться даже гулким унисоном на пустоту. Когда это случалось — Гарольд готов был известись криком, если бы это принесло хоть какое-то облегчение. Когда это случилось впервые — много лет назад, Гарольд понял, что узнал весь мир, потому что узнал свою природу. Он наконец закончил создавать себя, ювелирно выточенную вершину, искристый огранок, закончил и полюбил, и принял себя, безупречного, а значит — остановившегося и лишенного тайны. Он словно провалился из движущейся вселенной в статичную темноту, в нулевой вектор. Когда это случилось в последний раз, Гарольд завыл, взмолился в полоумном ударе богу и дьяволу, заметался и, как бывало всегда, постепенно стих, принимая грядущее, охраняя хрупкий блеск надежды — однажды, однажды повторится чудо и его тронет новое тепло. «Боже правый», — повторил Гарольд, глядя на узкое, смеющееся лицо Лоры. Кто бы мог подумать, что ее маленькие руки окажутся способны на такое! Ее зеленые, простые глаза и красный упрямый ротик, ни на минуту не прекращающий трескотни. Он смотрел на них, пораженный, будто впервые видел, смотрел на широкие кольца волос цвета кукурузных рыльцев, на проступающие несимметрично ямочки, эту резкую, обнажающую корни резцов улыбку, и не мог поверить. Лора была перед ним. Вечно шумная, сыплющая нелепицами. Лора, которая стала бы наказанием, если бы Гарольду не было все равно. Лора вся проходила сквозь его уши. Когда их объединили работать в пару, не требовалось больше того, что ей было по силам. Разве что, думал он, все же престранно... как Лора оказалась здесь? Уж, казалось бы, таким, как она, тут не место. Но Главному это было лучше знать. Главному было лучше знать. Главный в свое время пришел и вытащил Гарольда из его ада. То, где оказался Гарольд, хотя и было тоже адом, но все же иного свойства, и отныне удавалось передохнуть, перехватить тут или там пару глотков, расправить то одно, то другое свое крыло — под надзором Главного, скромно, вполсилы. Но уже это было спасением! Каким спасением это было! Гарольд отвел от Лоры взгляд и окинул бледную вереницу коек больничной палаты. Это ли не спасение? Он пригладил полы своего докторского халата. 1918-й, Форт Райли. Главный разрешил ему стать сразу на два крыла. Не это ли благодать? Здесь его место, среди этих коек, в кашле с кровавыми парами «испанки». Ах, Лора, нужно держаться от тебя подальше, нужно превозмочь это! Лучше так, чем — нарушить слово. И дело даже не в преданности — но в здравом смысле. Вздумай Главный наказать, и Гарольд вернется обратно во мрак, на этот раз без всякой надежды. Один последний, полный глоток свежего ветра стоил бы того, если бы Гарольд после смог пустить себе пулю в висок. Но те, кто работал на Главного, лишены подобных привилегий. Лора, Лора! Но ведь она того даже не стоит! Никогда в ней не было ничего особенного... Гарольд взял с ее рук стопку полотенец, развесил по низким железным кроватям, что встретились ему на пути, и отпер кабинет. Он густо намылил руки, взглянул на раскрытые широкие ладони. Все, что он видит там, под узорчатым сводом палаты — его рук дело. Вот эти руки раздали, воздали каждому спящему мальчику, с них лилось, как дар, благословение! Разве этого ему мало? Главный как знал, что вот оно — дело его жизни. Пусть не кипит внутри, но легкий свежий поток дышит, когда мальчики принимают из его рук. Конечно, он не бог, и ничего в его заслугах нет божественного. Но — столько жизней! И сотворенный порядок приносит успокоение, убаюкивает тихой колыбельной. Но теперь, с Лорой, оба его крыла клейко раздвинулись и замерли наготове, и вот уже в каждой его мышце заходил сок. Весна, весна... Шприцы загремели в жести, Лора вошла и поставила их у шкафчика. — Еще восемнадцать, за два-то часа. Какие они все здесь молоденькие, жалко смотреть... В Европе хотя бы и стариков много было... — А еще детей и женщин, — договорил Гарольд, вытирая пальцы насухо. Желтые ее волосы тускло блестели под лампой. Лора рассеянно повернула к нему лицо, обдало пыльной зеленью. — Ну так... от вашего же усилья... можно ведь и повыбирать тех, кого сильнее жальче... Он ласково улыбнулся. Никогда ей не станет ведомо. Маленькая ее голова просто не может этого уяснить. — Вы же знаете, что это так не работает, — он осторожно поправил завитое кольцо над ее ухом. — Не рвите сердце. В нашем деле — непозволительно. Лора ловко зажгла газ, вскипятить приборы. — Сердце... да что бы вы об этом знали! — посмеялась она весело. И снова обдало волной. Иногда в ней словно бы проступало. Бралось будто из ниоткуда. Вся она вдруг раскрашивалась чем-то чужим, не присущим ей, и Гарольд удивленно заглядывал в ее лицо, искал, откуда оно пришло, откуда оно мелькает в маленькой, непосредственной и нехитрой Лоре. Всякий раз она будто бы превосходит его ожидания. И с нею всегда — легко и прелестно, как у звонкого ручейка. Легко и просто, хотя никогда ему не было нужно ни этой легкости, ни простоты. — Что же, по-вашему... — он осекся, и дальше продолжил, серьезно: — Выходит, я демон? Лора перестала смеяться, лицо ее вытянулось, она подошла не спеша, враскачку, постукивая каблучками. — Демон? — круглые, грустные глаза внимательно окинули его. — О, нет... Но вы и не человек. Вы посланец иных миров. — А вы? Лорины глаза еще сильнее округлились. — И я. Но только наши с вами миры разные. — Чем же? — Мы наблюдатели, а вы — участники... главные герои... проливатели крови... — Так я же не демон, Лора... — А вы проливаете не потому, что желаете убивать. Потому, что у вас нет вашей собственной, вот она вас все время и манит, как сок жизни. Гарольд смотрел, не в силах оторваться. Глупышка Лора, в голове — птичье гнездо и пуха горсть, только и всего... А поди ж... — Значит, с профессией я угадал, — пробовал пошутить Гарольд, но уголки его губ горько потянулись книзу. Лора видела, что ему охота вильнуть, и печально отстранилась, позволяя. Держится так, будто и правда что-то понимает! Улыбка ее стала ласковой, материнской. Невозможно отпустить... Но — откуда? Доверчивая блондиночка, играет в кого-то, выдумала себе манеру... — Как же нет крови, Лора, когда болит. Вы ведь не думаете, что мне не бывает больно? Это он и сам только играл. К себе настоящему — никого не пустит. — Потому и бывает, что хотите себе крови. Крови и боли. Думаете, это вам настоящую жизнь покажет. — А какая она, настоящая жизнь? Без боли? — добро посмеялся Гарольд, снисходительно простил ее вздор. Лора на минутку замолкла, и вдруг посмотрела ясно, издалека, как будто она и правда не отсюда, а из других миров. Даже свет по ней разливался иначе, звонче. — Без боли. В нашем мире ее нет, все проходит мимо. Мы — как семена, только летим высоко по воздуху и на все смотрим. Ветер бьет нас, а мы не бьемся. — А сердце из-за солдатиков рвали... — не удержался Гарольд, но осадил не зло, терпеливо. Все в ней было каким-то трепетным, родным, и тысяча нескладностей стали теперь только оболочкой, формой, а внутри формы — горячие зерна, сама жизнь. Гарольду казалось, что крылья его вот-вот уже почти поднялись, и сколько же этого воздуха шло от Лоры, страшно кружилась голова! — Ну, то другое... — опустились ресницы. — Мы же сейчас про настоящую боль. — И — по-настоящему — неужели не больно?.. Лора подняла глаза и смотрела, словно знала, про что говорит. Словно не выступала сейчас в роли, как все женщины делают, только у многих это выходит складно, а у маленькой Лоры — по-смешному, и сама Лора была похожа на глупышку еще больше, чем обычно. Хотелось рассмеяться — ах, если бы она только представляла, о чем речь!.. Но во всей этой грубой, нелепой Лориной форме пряталось что-то чистое, сильное, пряталось, а теперь — зацвело... — По-настоящему, никогда. Узкое ее лицо было серьезным, но Гарольд смотрел сквозь. Он словно бы видел эти идущие от нее переливы и запах света, священной, новой силы. Лора была теперь прекрасным сосудом, заключающим ее в себе. И Гарольд, изумленно разглядывая ее, услышал в себе любовь. Хлопнуло, зазвенело! Крылья над его головой распахнулись куполом, в жилах запело. — Милая моя Лора, — он поднял ладони и окунул в них ее теплые щеки. — Какая же вы еще дурочка. Какие-то там у вас планеты и миры... будто сами не знаете, как оно все устроено. И не мелите чуши про боль... Все это становится смешным, исторгаясь из вашего прелестного рта. По груди его, там, куда прислонялась Лорина голова, разливался свет. Пальцы его пронизали соломенные кольца на затылке. Лора подняла лицо, и концы фаланг жестко скользнули по косой. — Конечно, по-вашему, все это глупости... есть вещи, которых вам никогда не понять. — Как то, что вам не бывает больно? — улыбнулся Гарольд и взобрался указательным к уху по жилке на ее шее. — Я только наблюдатель. Это вы вершители. Гарольд обнял тонкую шею в горсти, поцеловал висок горячими, мягкими губами. Пахло пшеничной свежестью. Он закрыл глаза. В сердце жадно ныло. Лора, в его руках, была теперь чудным ребенком, а он был ей отцом. Держал ее, как поток лучей, как то, что принадлежало и не принадлежало ему. И то, что он так долго знал наизусть, а теперь вдруг — никак не мог познать, причиняло ему тянущую боль в преддверии наслаждения. Мог ли он остановиться? Вернуться под уютное крыло Главного, послушно смотреть за мальчиками в пропитанном болезнью блоке... Это давало ему так мало, в сравнении с тем, что давала Лора. Разве это не позорно — годами выживать лишь в надежде, и упустить шанс, когда сейчас, прямо перед ним, стояло это удивительное существо, внутри которого искрился огонь таинственной природы, так сильно, что никакая Лорина простота и невежество не могли его потушить. Лора, к которой он был всегда лишь сдержанно снисходителен, теперь раскрывала его, как беззащитный хрупкий бутон... Он неровно, глубоко вдохнул, сомкнул жесткие пальцы. Гарольд слышал, как его сердце молотит колоколом, и вот-вот ждал, что хлынувшая в него любовь расколет, нечаянно убьет. И как только можно это вынести... Нужно стать не человеком, чтобы выжить после такого... Лорина шея стала горячей, и он чувствовал, как сонная артерия с усилием прогоняет кровь под его рукой. Гарольд отстранил ее, держа крепко, впился взглядом в тяжелеющие веки, ощутил, как перекатываются полукольца хрящей под пальцем. Он уже почти достал до ее огня... Тусклая зелень Лориных глаз запотела, и Гарольд встряхнул ее, нетерпеливо и властно. — Наблюдаешь? — прошипел он из-под дрожащей челки, задыхаясь. Сам он с трудом держался на ногах, и чтобы не выронить Лору в судорогах, опустился с ней на колени. Зеленый каблук на ее подвернувшейся ноге громко царапнул доски пола. Между ладонями Гарольда пульсировало, как будто он сжимал налитый золотым светом жгут. В глазах потемнело, в голове грохотали яркие вспышки, тело налилось чугуном и обессилило. Казалось, что небо соединилось с землей. Весь мир родился заново. Гарольд едва дышал, не соображал, где он. Только краешком сознания видел, как полыхнуло сбоку, и Главный воплотился, разливаясь смоляными реками волос. На шее Гарольда с лязгом сомкнулся толстый металл, ударив по подбородку и заставив поднять лицо. Перед глазами теперь был кулак, сжимающий шип ошейника, и Мистер Ди скороговоркой чеканил на древнем языке: — Моему рабу, ослушавшемуся слова моего, даю я новое имя, и с этим именем возляжет на него полог тишины да лишит его голоса воли, пока не приду я и своею рукой не сниму его, а до тех пор даю тебе имя, ослушавшийся, Гектор, Гектор отныне ты, и будешь теперь жить по-моему и делать только мной веленное, храни господь душу твою, гребанный же ты ублюдок! — добавил Дьявол уже от себя. Перевел дух и с досадой сплюнул, трогая лаковым ботинком Лорину голень. — Ну твою мать... — он недовольно обошел труп, проскрежетал зубами. — Ну я ж так старался, чтобы без соблазнов... Хрен тебя поймешь! Хоть и дура была, а чистильщик выдающийся... Гектор нашел Дьявола мутными глазами и хотел выговорить: «Она не была дурой», — но смог только прохрипеть что-то неразборчивое. — Я что, тебя мало пестовал, мало тебе простору давал? — Мистер Ди вернулся к Гектору, наклонился и заорал так, что в его басах отдавались раскаты адского рокота. — Я тебе, мерзавцу, позволял столько, сколько никому не позволял! Ты своим вирусом полмиллиарда людей наградил! Ты пять процентов населения Земли в муках угробил! Тебе было мало?! В бессилии он выпрямился, и маска гнева пропала, сменившись горьким сочувствием. Гектор, с широким ржавым ошейником меж ключиц, грузно сидел на коленях, блестящий бусинами пота. Грудь его тяжело поднималась и опускалась, мокрые волосы спадали на опущенное лицо. Брызги звонкого серебра еще не растаяли в его крови, но он уже чувствовал приближение долгой, мрачной зимы, и кулаки, сведенные за его спиной, саднили от бездействия, и от того, что отныне ничего больше не будет по воле его, и не будет ему ни жизни, ни смерти.