Орландо и Ошейник Тишины

Гарольд молча налег на весла. Лодка без усилий заскользила по черной воде, присыпанной бледными огоньками. Длинные волосы Дейва разливались и колыхались в такт. — Кто бы мог подумать… посмотри на себя, Гектор. Дотторе возложил на соседа короткий, бесстрастный взгляд. — Меня зовут Гарольд. — Удивительно, что ты об этом помнишь. Орландо не с колокольни послал тебя со мной, хотел, чтобы ты все недоговоренное выяснил, прежде чем я кану. Видимо, и правда прочел дайджест психологии, насованный Винсентом. А лодочка даже ни разу не чертыхнулась… — Нечего выяснять. Ты — тот, кто ты есть, и делал, что должно. Что не уменьшает твоей изворотливой, недостойной низости. Дейв пристально вгляделся в лицо попутчика, его улыбка пропала, черты осунулись и поникли. Сейчас, перед самой смертью, впервые он осознал, что ведь так и запечатлелся в глазах всех, кто еще способен о нем вспомнить. Чего еще ожидал он? У Дьявола своя судьба, и своя кара. И не ему жаловаться или жалеть. Но мысль об этом наполняла его пустой, холодной скорбью. Хорошо, что он будет скоро мертв. Окунется в бессознательное покачивание, как водоросль на дне молочного моря, где проступающее из молока почти не имеет очертаний. Гарольд на миг перестал грести, заметив прокатившуюся по щеке Мистера Ди каплю. Отвернулся тяжело, и снова заработал. Смерть встречала их на берегу. Дейв вышел из лодки сам и покорно последовал к ней, держа руки сцепленными впереди, как будто кто-то собирался надеть на него наручники. Вдвоем они удалились, растворяясь в темноте. Гарольд хотел уже оттолкнуться веслом от дна, как вдруг заметил выступившую из мрака фигуру. Он поднял глаза. Лора стояла перед ним, сложив опущенные вниз ладони лодочкой. Была тоненькая, как стебель, улыбалась и ласково, будто виновато, хлопала глазами. Словно показывала — ну вот она я, пришла на тебя посмотреть, уж какая есть. Гарольда обдало жаром, он мгновенно узнал в ней то, до чего пытался достать тогда, что из нее вынул. Ее необъяснимое ощущение себя как воплощение роковой воли, как данность, беспристрастное, почти глупое в своей наивности. Но в этой ее наивности, в этой самоотверженной и легко ей дающейся послушности судьбе и заключалось ее торжество и величие, ее мудрость и превосходство над ним, над всеми. — Ветер бьет вас, а вы не бьетесь, — прошептал Гарольд. — Вижу кровь в тебе, — заговорила она таким знакомым, забытым голосом, будто повзрослевши. — Не во мне, Лора, на мне. — Ах, — отмахнулась она кокетливо, — это не имеет к тому отношения. Лютость твоя — часть тебя. Но отныне будет происходить не от беспомощной, неутолимой жажды, а по твоей спокойной воле, творящей замысел. Гарольд наблюдал ее и не знал, что сказать. Молчание здесь было таким тихим, что закладывало уши. — Прости. Дело было не в том, чтобы причинить тебе зло. Я иначе тогда не мог. — Знаю. Он хотел уже качнуть веслом, опустил голову, но все медлил, катая на языке возникшие слова… — Каково это было? Глаза Лоры задумчиво остекленели. — Больно. Гарольд пристально вгляделся в нее. — Ты человек. — Как и ты. Помни об этом. Они последний раз посмотрели друг другу в глаза, и лодка отчалила. Возвратившись в особняк, Орландо нашел Хейвуда сидящим в траве у свежей могилы. Сцепленные в замок руки лежали на коленях и покачивали былинку. Почуяв Дьявола за своей спиной, точнее, почуяв то, что исходило от Дьявола, ведьмак бросил на него короткий взгляд через плечо и тихо проговорил, стараясь, чтобы его ремарка не выглядела нотацией: — Не привыкай общаться со светлыми… Привязываясь, наше человеческое заставляет быстро забывать об их жестокости, лишая преимущества. — Кто бы говорил, — заметил устало Орландо и уселся рядом на траву. Дэвид внимательно рассмотрел изможденное, тусклое его лицо, и нежность горько прошла волной по его сердцу. — Это займет время. Но время сделает свое дело. Дьявол обернулся к нему. Такая неприкрытая, теплая доброта его проливалась наружу редко, и это всегда открывало, вынимало на поверхность самую искреннюю и уязвимую грань души Орландо. Он снова ухнул в колодец своей боли, и слезы брызнули на щеки. Хейвуд накрыл ладонью лежащую рядом руку. — Ты еще очень молод. Для дьявола тысячелетие — ничто. А тебе всего тридцать. Но каждый год будет взращивать и укреплять в тебе убеждение, будет делать тебя сильнее. — Не хочу становиться сильнее, не хочу учиться переносить подобное! — он выдохнул, зажмурился и мучительно поднял лицо к небу. — Не то стану как Дейв, когда правление адом заберет мою душу. — Ты никогда не станешь таким, как он. И ничто не властно над твоей душой, кроме тебя. Орландо несколько раз перевел дыхание, успокаиваясь, вытер лицо ладонями. — На какой-то миг я уже поверил, что стал настоящим дьяволом. Сильным, самодостаточным, таким, как тому надлежит. Но на самом деле тот я, что стоял с тобой на могиле родителей, тот беспомощный мальчик из меня никуда не делся, как бы далеко я его ни гнал! Его иногда совсем не слышно под другими моими лицами, под ролями тех, кем я должен быть. Но он всегда остается во мне, и потом восстает, одинокий и преданный! Что бы я ни делал, он всегда будет во мне, и я никогда не стану настоящим дьяволом! — Мальчик мой, — не смог удержаться Дэвид и ласково улыбнулся, накрывая макушку Орландо ладонью. — Ты стал им в тот самый момент, когда впервые открыл глаза в Преисподней и увидел перед собой меня, Кевина и Леккс. Дэвид видел, как Орландо распахнул блестящие от влаги глаза, раненные этим забытым обращением, вглядывающиеся в него с мукой обреченного, который не вправе просить ни пощады, ни казни. — Ты стал им давно, мой мальчик, — повторил он и крепко обхватил светловолосую голову, прижимая к себе. Орландо сквозь слезы видел, как в нагрудном кармане ведьмака что-то загорается синим и светится ярким, чистым огнем.