Только держись

      Эта неделя была самой тяжелой. С одной стороны ты шел на поправку, а с другой стороны складывалось впечатление, будто ты заново заболел. Ты снова начинал шугаться каждого шороха, даже если это будет простой ветер, и меня это, пожалуй, пугало больше всего.       Понедельник.       Мы проснулись в моей квартире от будильника. Вчера ты вел себя идеально, у меня был выходной и я забрал тебя под свою ответственность. Ты даже сам шутил, не боялся прохожих, у тебя не было никаких галлюцинаций и, не будь я твоим лечащим врачом, я бы и в жизни не сказал, что ты болен. Но увы.       Я пошел готовить завтрак и совсем забыл, что ты не ориентируешься в моей квартире, но твои возмущения напомнили мне об этом. — Все в порядке, кроха? — я осторожно подошел к тебе, потому что в такие моменты у тебя начинались приступы и ты не контролировал себя, и осторожно взял за руку, постепенно перетягивая на себя и обнимая.       За эти два с половиной года я выучил, что ты не любишь резких движений, не любишь пустых прикосновений, а еще ты очень нежный. И я первый раз вижу такого пациента и человека, как ты.       После твоего приступа в понедельник, мне пришлось возобновить записи в своём блокноте. Ты его видел, читал даже как-то раз. В такие моменты ты казался абсолютно домашним, когда твоя голова находится у меня на коленках, а ты что-то читаешь, или мне вслух или про себя. В такие моменты я хочу забыть о том, что мы не дома, что мы в чертовой больнице.       Вторник.       Вторник прошел более спокойно. Я дал тебе таблетки, проверил твоё состояние вечером и снова забрал к себе домой. Моя кроха, почему у тебя такое нестабильное состояние? И это с одной стороны хорошо, значит организм сопротивляется, пытается излечить себя, и даже результаты есть.       Сегодня ты практически ничего не ел, поэтому пришлось обманом запихивать в тебя еду, после чего ты сидел обиженным на весь мир на балконе и не хотел выходить, пока я не закинул тебя на плечо и не понес. Ты так сильно похудел… Моё зеленоглазое чудо. — Сереж, а когда я уже переберусь к тебе? Я устал лежать в больнице, — ты так тихо разговариваешь… И мне так больно от этого вопроса.       Если бы ты шел на поправку полностью, я бы мог забрать тебя через месяц, но у тебя симптомы проявляются все чаще и чаще. И от этого не по себе, жутко и страшно. — Матвиенко, ты прекратишь летать в облаках? — Паша вывел меня из воспоминаний об этой неделе. Видимо хотел серьезно поговорить. — Ну как там успехи у твоего ненаглядного? Сдвиги есть? — Да, в квартире ему легче переносить болезнь, чем взаперти. Там он чувствует себя уютно и спокойно, а стоит нам подъехать к больнице, так он сразу пугается всего и у него начинаются приступы.       Я даже знал, от чего конкретно у тебя страх к этой больницы, но утверждать нельзя было. По-крайней мере, не сейчас. Мне нужно было немного подождать, пока твой организм придет в норму. Тогда я смогу немного больше узнать про Арса и собрать полный пакет документов и обвинений, вместе с аргументами и доказательствами. Но надо было немного подождать. Точно так же, как ты ждал обещанной среды.       Среда.       Пожалуй, самый напряженный день из всех. Я забрал тебя ближе к шести вечера, я помню, что обещал тебя покатать по городу в среду. И я сдержу свое обещание. — Тоша, кроха моя, куда ты хочешь? — моя зеленоглазая принцесса лишь пожимала плечами и кусала губы. — У тебя есть любимое место? Если да, то я хочу туда, — я был удивлен.       И был удивлен не потому, что ты не выбрал что-то интересное, дорогое или «популярное», я был удивлен, потому что ты захотел поехать туда, где комфортно мне. Быстро кивнув тебе, я выехал за город и направился к озеру. Оно не было глубоким, но оно было кристально чистое, а еще там рядом в деревушке раньше жила бабушка. Там всегда было уютнее, чем дома. — Сереж, а я правда ужасный? Я правда уебище?       Ты сидел на кровати, опустив голову, пока я делал нам чай. Услышав это, я выронил ложку и шокировано посмотрел на тебя. Я всегда считал тебя самым прекрасным человеком в мире. — Нет, кроха, кто тебе сказал такое? Ты у меня самый замечательный, — ты махнул рукой и улыбнулся, вытирая свои слезы.       В последнее время ты стал часто плакать. Я не знаю почему. Но практически каждый раз, когда я захожу, ты быстро вытираешь слезы и натягиваешь маску, а затем оправдываешься, что просто вспомнил старые моменты из жизни. А я все думал над тем, кто тебе мог такое сказать, ведь ты действительно являлся самым прекрасным человеком во всей вселенной из всех, с кем я знаком в этой жизни вообще.       Четверг.       Сегодня мы поехали в аквапарк. Я отпросил нас у Павла Алексеевича и решил немного повеселить тебя. Кажется, я начал догадываться о причине твоей болезни.       В аквапарке было достаточно много детей твоего возраста, но ты боялся их как огня и не подпускал к себе. Сказать, что это обычная людская нелюбовь к детям — нельзя. Потому что даже после того, как ты их отгонял от нас, ты смотрел на них и слабо улыбнулся. — Кроха, что случилось, почему ты так боишься детей?       Я рискнул задать тебе этот вопрос, но ты отнекивался и говорил, что это еще со школы и вообще, по твоим словам, дети противные. Из-за этих детей ты не смог спать спокойно. Ты всю ночь ворочался и пару раз даже просил не умирать и не трогать тебя.       Это было довольно-таки странно, потому что сегодня ты ведешь себя обычно, не показываешь своих приступов, не плачешь… Будто тебя ввели в транс или загипнотизировали. Я действительно стал бояться за тебя еще больше, потому что знал, с какой скоростью у тебя прогрессирует болезнь. И это было бы чудом, если бы в течении хотя бы одной недели она не достигла стадии агрессии и жестокости. Вот тогда нам двоим пришлось бы очень плохо.       Пятница.       Твои сны участились, ты все чаще кричишь и плачешь во сне. Зато днём ведешь себя так, будто ты вообще не знаешь, о чем идет речь. С одной стороны это очень даже хорошо, что ты уже не в галлюцинациях видишь, а в своих снах, а с другой стороны очень плохо, потому что было неизвестно, во что это тебе выльется.       Сегодня ночью я попытался хоть как-то отвлечь тебя от этого. Тебе так понравилось в деревне, что нам пришлось перебираться туда. Тем и лучше, соседи меньше будут видеть и слышать, а родителям так спокойнее, что моим, что твоим.       Мы лежали в обнимку, а я нежно целовал тебя, осторожно прижимая к себе за твою тонкую талию. Ты был таким податливым, сам тянулся ко мне за поцелуями, водил худыми пальцами по моему животу и груди, оставляя небольшие полосы. Затем ты играл с моей шеей, а я позволил оставлять тебе засосы где ты хочешь, потому что я слишком сильно люблю тебя и мне хотелось кричать во все горло о том, что я только твой, а ты только мой.       Ты дико смущался, но опускался поцелуями ниже, уже перебираясь ко мне на бедра и даже слегка ерзая на них. Маленький извращенец, знаешь ведь, как надо мной можно поиздеваться. — Мм, Тооош, — я тихо постанывал от каждого твоего прикосновения и поцелуя, аккуратно сжимая твою талию в своих руках и снова целуя тебя. Резко, сразу углубляя поцелуй, мокро и грубо.       Такой способ тебя успокаивал и ты засыпал в моих объятьях, с покусанными губами, улыбкой на лице и румянцем на щеках. Эту ночь ты провел спокойно. Практически не шевелился, только прижимался ко мне и тихо скулил, уже ничего не говоря. Как бы мне хотелось знать, что тебе снится, что ты то так кричишь в своих снах, то так, я бы сказал развратно, скулишь.       Засосы на моей шее и ключицах напоминают мне пятницу и вызывают улыбку на моих губах. Даже сейчас ты лежишь у меня в кровати, мило сопишь и слабо улыбаешься. В такие моменты я понимаю, что я счастлив.       Суббота.       Для тебя это самый кошмарный день. Ты проснулся от того, что тебе показалось, будто тебя душат. Я еле смог тебя успокоить, что тебя никто не душил, что тебе это приснилось и показалось, что в комнате просто воздуха было мало. И ты верил мне.       Днём, когда я зашел к тебе, ты сидел, забившись в углу и где-то минут сорок повторял только одну фразу «Еся, маленькая, почему именно я?»       Вечером я снова забрал тебя к себе. Но даже дома тебе было немного хреново. Ну как немного. Практически всю ночь ты плакал и крутился, все прося какую-то Ёсю оставить тебя в покое и не трогать тебя. Свои сны ты мне никогда не рассказывал.       Я уснул только под утро, а проснувшись, нашел тебя в углу комнаты, с ножницами в руках. Ты кричал и бился в истерике. Это был твой первый срыв вне стен больницы.       Именно после этого я поклялся больше никогда в жизни не оставлять тебя. Ни на секунду.