Говори

Умирая в пасти безумия, Шанка вполне здравым рассудком думал о том, что ему не удалось в этот раз. Особенно сильно он жалел, что не смог победить свою неприязнь к людям. Лично ему, непосредственно ему они не причиняли никакого зла, но он не дал ни одному из них шанса. И, если подумать как следует, как раз он-то совершил множество злодеяний, пусть и невольных, причинил им много бед… Да за что? В следующий раз надо будет исправить это. Например, отправившись в мир, где нет никого, кроме людей; где зло нельзя проткнуть мечом, потому что оно не материализовано и не превращается в чудовище с сотней ртов, а живёт в сердцах и головах каждого, и плодится, если не суметь ему противостоять. Это будет тяжелый мир, в таком трудно оставаться собой и не превратиться в зверя… Он отправится туда, чтобы исправить свою главную ошибку. Но пока он немного отдохнет. Шанка отнял пальцы от раны в боку и умер. Потом голос в темноте сказал: «Пап, освободи комп». ~*~ Устройство нового Даларана как следует продумано. Маги преследовали сразу несколько целей, и всего благополучно добились: построить город, который сможет безболезненно для себя и своих жителей висеть над землей на нужном уровне, никуда не улетая, словно воздушный шарик под потолком; город, в котором представители различных фракций могут мирно сосуществовать, практически не пересекаясь; город, в котором можно будет обучать новые поколения магов, предоставив им все средства для этого самого обучения; наконец, город, защищенный от врагов. Для последнего и существует сфера, охватывающая весь Даларан. Единственным слабым местом является взлетная площадка, но она настолько мала, что при необходимости её можно будет укрыть в считанные мгновения. Эта же сфера обеспечивает и микроклимат города: воздух она пропускает, но значительно нагревает. Даларан – город не особенно большой, часа за три-четыре его можно было бы обойти по кругу прогулочным шагом, если бы не стены. А стены возвышаются между четырьмя кварталами, каждый из которых полностью независим от других и имеет собственную инфраструктуру. В каждом имеется водопровод, обеспечиваемый индивидуальными водонапорными сооружениями, которые, в свою очередь, получают воду из постоянно висящих над ними локализованных тучек. Есть канализация, сбрасывающая все отходы жизнедеятельности вниз. Первейшим и главнейшим кварталом является студенческий. В Цитадели живёт и работает Совет Шести; там есть учебные помещения, апартаменты и общежития, библиотека, склады, кухни, столовая, превращающаяся в бар для преподавателей по вечерам, открытые площадки для физической активности и испытания заклинаний, небольшие скверы... Дом вдали от дома для каждого студента-мага. Вторым по размеру кварталом является торговый, в него от остальных трёх ведут ключевые улицы. В нём имеется рынок (в последнее время почти пустой), два постоялых двора, квартиры местных торговцев и некоторых магов-интровертов, великое множество магазинов, от ювелирного до мебельного, от магазина вин (пока закрытого – хотелось бы надеяться, что временно) до салона шиньонов при местной парикмахерской. И так далее. И, наконец, два максимально отдаленных и предусмотрительно разделенных чуть ли не лабиринтом улиц, квартала, обитатели каждого из которых никогда не ходят в другой… На входе в них денно и нощно стоит вооруженная до зубов стража; стены в них соревнуются по высоте; ворота каждого могут наглухо закрыться при необходимости. Между всем этим, в центре города, есть площадь с фонтаном, на площади – таможня и различные посольства. И, наконец, где-то в стороне, между кварталом студенческим и тем-который-каждый-законопослушный-представитель-Альянса-должен-обходить-стороной, есть сквер Антонидаса. Маленький круглый парк со скамейками, окружающими монумент белобородому старику, не сумевшему уберечь тот, другой Даларан – первый, исконный. Сквер этот почти всегда пуст. Говорят, по вечерам сюда приходят парочки, чтобы поворковать на скамейках… Группы студентов тоже забредают – по выходным, чтобы тайком от преподавателей, подальше от их осуждающих взглядов, напиться, сидя на вечнозеленой траве. Но сейчас он пустовал. Никого, кроме меня, его и… а, нет, белка уже успела исчезнуть. Возможно, это была вовсе не белка – судя по тому, как быстро он здесь появился. Впервые за долгое время я вспомнила, что он обещал меня найти, а потом покинул на много недель, и, быть может, на самом деле он вовсе и не покидал меня? Быть может, всё это время за мной следили десятки чужих глаз, выжидая, когда за моей спиной окажется его предательница-жена, которой я, в свою очередь, совсем не боялась, потому что всё это были слова… Никто не боится, пока угроза не нависнет над тобой с ножом. Второй день подряд мужчины подносили мне платки. Второй день я была вынуждена не возвращать их. Вчера – потому что платок весь пропитался слезами и стал походить на грязную мятую тряпку к тому моменту, как я закончила плакать; сегодня – по той же причине, плюс, Раида всегда предупреждала меня, что талантливые маги умеют натворить демоны знают что, попадись им только капля твоей крови или слёз. Интересно, а капля мочи? Ох, Свет, что же у меня за бардак в голове. – Моя бывшая супруга, – спокойно сказал маг по имени Осидиус Эрона, со слов Раиды не бывший особенно талантливым, – хочет от тебя чего-то. И, вопреки всем моим усилиям, я так и не смог выяснить, чего именно она хочет. Я скомкала его платок в кулаке, свободной рукой убрала волосы с лица и повернулась к нему. Будь на его месте Тристан, я бы, наверное, постеснялась своего красного лица. Я бы хотела, чтобы Тристан всегда видел меня красивой и улыбающейся… А с ним мне теперь было наплевать. Говорят, син’дорай считают всех людей уродливыми. Даже тех людей, красоту которых мы прославляем. Так что какая разница… – Мне очень жаль видеть тебя расстроенной. Веришь или нет, это разбивает мне сердце. Я кивнула. Не верила, конечно. В текущий момент времени его мнение обо мне, его эмоции в адрес меня или в целом, не имели для меня никакого значения. В глубине души я даже немного злилась на то, что мы оказались в центре какого-то странного узла, который никак не можем развязать и разойтись – каждый своей дорогой. – И я прошу прощения за меры, которые пытался предпринять до этого, чтобы пообщаться с тобой. Я снова кивнула. Это просто слова вежливости, ничего не значащие слова. Я разглядывала его лицо и пыталась уловить фальшь, почему-то не находила (наверное, он натренирован притворяться), вместо этого практически без эмоций в очередной раз заметила, какой он красивый. Осидиус Эрона действительно был очень красивым мужчиной. Можно сказать, он был почти что совершенным. Его волосам, глазам, безупречной коже и точеному носу могла бы позавидовать любая холеная кокетка, и я в другой момент могла бы вновь почувствовать себя рядом с ним отвратительной замарашкой. Но сейчас мне было всё равно. Я горько улыбнулась от мысли, что жена точно бросила его не из-за внешности… Я ждала новых вопросов о ней. «Может быть, ты знаешь, чего она хотела?» И так далее. Вместо этого он вдруг сказал: – Тогда, в лесу, зачем ты меня спасла? Ты не испугалась и… Испугалась. Страшно испугалась. – …и тебе, наверняка, вдалбливали в голову, что такие, как я, при любой возможности попытаются тебя убить… Вдалбливали. – …а ты просто подошла и спасла мне жизнь, и попыталась отдать мне свою еду. Я думаю, хочу и никак не могу понять, что тобою двигало? Я не знала, как ответить. Словами, которыми объяснилась бы Раида, что-то вроде «я искренне верю в то, что фундаментальная суть Вселенной и конечная цель любой души состоит в достижении абсолютного альтруизма»? Своими словами, «мне было невыносимо видеть твои страдания, и ты ничем не заслужил моей ненависти»? Еще какими-то? Сказала бы, что не знаю? Но, понятное дело, я никак не могла ответить, у меня не было пергамента, чернил и пера, поэтому всё, что мне оставалось, это слегка пожать плечами, а потом показать на свой рот и горло. – А, точно... Послушай, рядом с таможней есть одно место… Ты знаешь, кто такие Служители Земли? Я покачала головой. Название казалось мне знакомым, но я, кажется, никогда не прислушивалась к тем разговорам, в которых оно упоминалось. – Это сообщество шаманов. Мне нужно зайти к ним, они зачем-то хотели меня видеть. Может быть, ты сходишь со мной? Это считается нейтральной территорией. Там точно есть бумага, перья. И ты сможешь ответить на мой вопрос. Я бы пригласил тебя к себе домой, но… Но меня бы, конечно, попросту не пустили бы в квартал, в котором он, скорее всего, живёт. И я бы, конечно, в принципе не пошла – не из страха перед ним и кварталом, а из страха перед очередной омерзительной головомойкой, которую устроит мне Джакиль, потому что он непременно, обязательно узнает... – Ты можешь идти впереди меня, или я могу пойти впереди, а ты отстанешь на несколько шагов. Как тебе будет удобнее? «Ты убила его? Если да, Свет тебя простит», – всплыл в моей голове дребезжащий, не допускающий возражений, высокомерный тон женщины, которая должна была служить вестником добра, а на самом деле была вестником предрассудков и лицемерия. Наверное, Тристан и Лайола уже летят над тем острым горным хребтом, который можно разглядеть с северного балкона Красной башни в ясную, звёздно-лунную ночь… Я встала со скамейки и застыла на месте. Он тоже встал и жестом пригласил меня идти вперед. Я ответным жестом пригласила его идти вперед. Он, едва заметно вздохнув, пошел. Через несколько ударов сердца я нагнала его и пошла с ним вровень. Он ничем не выдал своего удивления. Если по дороге попадется городская стража, они могут и не понять, что он син’дорай, если не будут заглядывать ему в глаза. За последние недели кожа у него сильно побледнела, утратив этот типичный, ни с чем не сравнимый персиковый цвет, а лицо слегка осунулось. Наверное, он почти не покидал свой дом. Наверное, почти не ел. Судя по его шикарным нарядам, он даже в условиях блокады мог позволить себе дорожавшую с каждым днём еду, так что, к примеру, он не ел, мучимый переживаниями о своей жене… Или, скажем, он постоянно пил. Ведь и вино, получается, он мог себе позволить… А если стражники и поймут, то – и тут мое сердце как будто сжали в кулак – в городе осталась только стража Кирин Тора, им наплевать, кто с кем ходит и куда, пока на улице порядок. Мне по большому счёту тоже было наплевать, куда и с кем я в данный момент шла. Но нам никто не попадался. Улицы совершенно опустели. Город покинули все квартировавшие в нём войска, беженцев переправили в южные регионы материка. Лавки были закрыты, потому что в городе из-за блокады никто ничего не покупал, торговцы пережидали дома. А студенты в это время дня сидели на занятиях. – Когда я только приехал сюда, я встретил маленького мальчика верхом на медведе, – сказал он через некоторое время. Наверное, чтобы разорвать тишину. Я тоже видела этого мальчика, и из его куртки торчала мохнатая голова щенка, и я умилилась тому, как мальчик заметил мой взгляд, добродушно помахал мне и сказал: «Элун’адоре!», и подумала, что он не очень-то похож на кальдореи, потом поняла, что он полукровка, значит, один из его родителей человек, и интересно, кто именно, отец или мать; потом подумала о главном труде отца Радклифа Приозерного, в котором он представил теорию, утверждавшую, что Элуна и Му’ша не какие-то иные боги, а просто ипостаси Света, обросшие локальной мифологией… Потом жалела, что больше не встречаю этого мальчика, потом думала, что он мне померещился… И я раскрыла рот, чтобы сказать всё это, и тут же закрыла его… Сейчас я думала главным образом о том, как мне хочется, чтобы эти самые Служители Земли пустили меня в свою уборную, а потом дали выпить воды, потому что от вчерашнего вина и сегодняшних слёз меня мутило, и будет как-то не слишком пристойно, если меня вырвет прямо на начищенной до блеска улице. И, наверное, рот лучше не раскрывать. Может быть, каким-то чудом у них найдется и отвар морозника? Нет, на это не стоит надеяться. Кажется, он заметил, что мне не по себе, и вопросительно посмотрел. Я изобразила бутылку с алкоголем – жест, который, как я знаю по собственному и чужому опыту, понимают везде. И Осидиус Эрона рассмеялся. – Ты думаешь, что найдешь на дне стакана правду, а находишь только тошноту, не правда ли? И он, поколебавшись мгновение, подставил мне руку. Я, поколебавшись мгновение, приняла приглашение. Стражники нам так и не попались. О том, что город не вымер окончательно, свидетельствовали только лишь звуки лютни из открытого окна в здании Торговой Гильдии, и какой-то молодой человек, стоявший у фонтана… с удочкой?! Мне надо будет вернуться и принести ему хлеба… Именно дверь, предположительно ведущую к Служителям Земли, как я заметила теперь, украшали цветы в подвесных кашпо – те самые, которые пытался скушать Криг в ту ночь, когда мы сюда приехали. Таможня находилась в этом же самом здании. Мы поднялись по лестнице, я по-прежнему держала мага под руку, а про себя думала – как хорошо, что Джакиль работает на таможне по ночам, и затем – что мне, кажется, и на него сейчас плевать… Осидиус Эрона отпустил мою руку, постучал и тут же открыл передо мной незапертую дверь. Мы оказались в слабо освещенной прихожей без окон, и навстречу нам через мгновение вышла… орчиха. Орчиха в длинном простом платье из некрашеной шерсти. Я впервые видела орка так близко. У неё были маленькие, глубоко посаженные глаза, тёмная кожа, оттенок которой я не могла разглядеть при свете одного-единственного светильника, покатая сутулая спина, странно мускулистые руки. Но в целом она выглядела так заурядно, что я даже удивилась. На её лице не было бороды. Пальцы не заканчивались когтями. Никаких клыков из её рта не торчало. Может быть, она их спиливала. А может быть, не у всех орков есть клыки. Может быть, они вообще выглядят не так, как я себе представляла. Если она и удивилась, что я пришла, то не подала вида. – Здравствуйте, – сказала она на всеобщем низким, хриплым голосом, которым разговаривают старухи. Она обращалась к нам обоим. И разговаривала почти без акцента. – Я Махка. Это я за вами посылала. Идемте. Мы прошли в одну из комнат. По моим расчетам, комната, в которой по ночам дежурил Джакиль, находилась прямо по ту сторону стены. Внутри, вокруг очага, выкопанного прямо в земляном полу и курившегося в дыру в потолке, сидел еще один орк, двое дренеев (мужчина и женщина), таурен. Очень странное сборище. Они не имели ничего против общества друг друга. Таурен вполголоса бормотал что-то – наверное, молитву, – слегка раскачиваясь взад-вперед. Кроме очага и каких-то мешков по углам, больше ничего не было. Махка прошла вперед. Опустившись на пол и сложив ноги, она заняла своё место у огня. – Мне очень жаль, – сказала она. Я посмотрела на Осидиуса, не понимая, к чему она говорит это. И поймала тот момент, когда он сам осознал, зачем его сюда позвали. Лицо его вытянулось, глаза расширились, губы приоткрылись. Он покачнулся и сделал шаг назад, нащупал пальцами стену, оперся об неё. – Прошу, сядьте с нами, – предложила ему женщина-дреней. – Он просил кое-что передать вам. – А девочка… – начал орк и тут же запнулся. В его взгляде не было неприязни (и клыков у него, кстати, тоже не было): похоже, он волновался о чём-то другом. Дренейка посмотрела на меня. – И девочка пусть сядет. Осидиус находился в состоянии шока. Он не сопротивлялся, когда я подвела его к очагу и потянула вниз. Я вдруг ощутила его запах. От него очень хорошо пахло. Он опустился послушно, как ребенок. Я так же послушно села рядом. Пол был теплым и слегка рыхлым. Таурен закончил бормотать, вытащил из мешочка на поясе какую-то пыль и кинул ее в огонь. Повеяло сосновыми шишками – пронзительный и вместе с тем успокаивающий аромат. Некоторое время все сидели молча. – Слуга земли, Шанка, – заговорил наконец таурен, – сегодня мы отдаём твою душу Великой Матери. Ты был нам другом, ты был нам братом, ты был, как и все мы, Её возлюбленным ребенком, и теперь ты возвращаешься к ней. Спи крепко, спи спокойно, обрети покой в её объятьях, не знай больше ни боли, ни горя, ни слёз, ни лишений. В добрый путь, брат. – В добрый путь, – хором повторили все шаманы. Они еще немного помолчали. Я с ужасом переводила взгляд с них на Осидиуса. Кто-то умер. Кто-то, близкий ему. И еще несколько минут назад он не знал об этом. Мы попали на ритуал поминовения. Ох, Свет. Если бы я могла сказать… Если бы я могла сказать ему… Я бы столь многое сказала… – Когда я встретила Шанку, – начала Махка торжественным тоном, – он стал мне отцом, которого я никогда не знала. Я не забуду, как возрадовалось моё сердце, когда я впервые увидела, как под его копытом распускаются цветы… Она говорила, потом говорил кто-то еще, все они добрым словом поминали своего друга, а я всё смотрела на Осидиуса. Я видела, что он еле сдерживает слёзы, но гордость не позволяла ему расплакаться. – …И он сказал мне «Валорен, твоя первейшая и главная преданность – Великая Мать, поэтому ты моя сестра и я с радостью приму тебя в…» Он сжал зубы, сжал кулаки, он почти дрожал. Я вдруг поняла, о ком они, кто умер. Я видела его. Это ему Осидиус сказал обо мне: «Это та вот девочка. Не трогай». Седой и старый таурен с посохом. Но, более того, я вдруг вспомнила сон, который посещал меня в заснеженном лесу; сон, в котором мне привиделись две фигуры… Это же они. Они были лучшими друзьями. Они вдвоем выстояли против ужаса. Шаманы смотрели на него. Они ждали, что он тоже что-то скажет. Но он молчал. Казалось, что если он откроет рот, раздастся полный муки стон, ничего более. И тогда заговорила я. Конечно же, я не надеялась, что кто-то из них поймет меня, но желание сказать появилось как будто из ниоткуда, и я не могла бороться с ним. «Я встречалась с вашим другом только раз в жизни. Но мне кажется, что я немного поняла его. Я поняла, что у него не было ни жены, ни детей, что он всегда довольствовался малым, и всегда трудился во имя всеобщего блага, что на сердце у него была невысказанная печаль, и что не было для него пытки более страшной, чем видеть чужую боль. Всю свою жизнь он молчаливо пытался облегчить чужие страдания и не просил ничего взамен. Он был очень… добрым и…», – тут я запнулась и посмотрела на Осидиуса. Он смотрел на меня. Ни одна слезинка так и не вырвалась из его глаз, но зеленые зрачки блестели. – Всё правильно, – кивнула Махка. – Он был именно таким. Она поняла меня! Но ведь она даже не следила за моими руками и ртом, всё это время она упорно ловила мой взгляд, смотрела только мне в глаза! – Что… – начал Осидиус хриплым, будто не своим, голосом, – что она сейчас сказала? – Правду, – невозмутимо отозвалась Махка. – Она увидела его. Махка потянулась к одному из мешков за спиной и по кругу передала какой-то свёрток для Осидиуса. – Ты знаешь, что у него не было почти никакого имущества, а то, что есть, принадлежит всем нам, но он хотел, чтобы ты получил это в случае его смерти. Осидиус развернул свёрток. Внутри лежали высушенные листья. – Это же… Морозник. Прекрасное средство от похмелья, о котором я мечтала буквально двадцать минут назад. Таких совпадений просто не бывает… – Поделись с ней, – сказала Валорен. – Поделись с ней всем, чем захочешь, она никогда не отвергнет тебя, как отвергла та. Шаманы молча сидели у тлеющих углей. Осидиус Эрона сжал свёрток в руках и наконец-то дал волю слезам. Он отвернулся от меня, чтобы я не заметила, как он тихо плачет, но отвернулся слишком поздно. Я никогда не видела плачущих син’дорай. Мне даже говорили, что они не умеют плакать. И я вдруг поняла, что всё это – глупая и горестная случайность. Он совершенно не этого ждал от сегодняшнего дня, от разговора со мной, от этой встречи. Он должен был вести себя иначе, он собирался вести себя иначе – так, как он давно привык. Он намеревался при мне носить какую-то маску, он хотел что-то получить, он хотел управлять ситуацией. Карлик, маленький, старый и эгоистичный карлик в шелках и соболином мехе, живший внутри него, отчаянно визжал и пытаясь вырваться на свободу, снова обрести контроль над собой, надо мной, над миром, и понимая, что я уже никогда не смогу увидеть его хозяина таким, каким он хотел мне казаться. Север срывает все маски. Север достает из нас всё самое настоящее, потаенное. Это и проклятье, и благословение.