Во власти иллюзий

Холодный ветер наотмашь бил в лобовое стекло, проливной дождь, словно пеленой, застилал дорогу. Я прибавила скорости. Непогода не могла помешать мне сделать то, что я должна была, ведь от этого зависела жизнь моей сестры, самого дорого для меня человека в этом трижды проклятом мире. Мы с Джессикой всегда были очень близки еще с самого детства, говорят, у близнецов особенная связь. В это можно верить или нет, но мы ощущали ее и всегда были не разлей вода, поддерживали и оберегали друг друга, не позволяя сдаваться даже в самые тяжелые времена, пока не появился он. Но обо всем по порядку. У нас с сестрой было нелегкое детство: наша мать страдала расстройством психики, у неё были кошмары и навязчивая идея, которая тогда казалась бредом сумасшедшего, однако, это не было каким-то неконтролируемым буйным помешательством, по крайней мере на людях, при посторонних мама была нелюдимой, молчаливой и подозрительной поэтому окружающие, которых она всегда сторонилась, считали ее всего лишь странной, порой ненормальной, но не опасной для общества. Мама, как могла, старалась отгородиться от остального мира наш старый ветшающий дом находился на отшибе провинциального городка. И мама ревностно с параноидальным упрямством сохраняла эту отчужденность от других людей. Местные считали её безобидной сумасшедшей. И отчасти это было так, но в периоды обострения, когда мы с сестрой оставались с ней наедине, она становилась сама не своя. В ее взгляде горела искорка безумия, которая пугала нас до полусмерти. Ее лицо становилось мертвенно бледным, руки лихорадочно тряслись, а на лбу выступала испарина. И мама начинала говорить какие-то жуткие и непонятные для нас тогда вещи: "Они придут за вами... я знаю они придут... они заберут вас, как забрали его... они растерзают вас на части... и заберут ваши души в ад на вечные муки! " - шептала она, постепенно повышая голос и в итоге переходя на истошный крик. Конечно, порой родители пугают непослушных детей монстрами, но на мой взгляд маме в этом не было равных. Иногда, в состоянии особого исступления, она рассказывала, что именно будут делать с нами демоны в аду, во всех подробностях и красках. Мы с Джесс от страха жались друг к другу, боясь даже дышать. После её рассказов мы долго не могли уснуть: в тёмных коридорах и углах дома нам мерещились жуткие демоны, которые пришли чтобы утащить нас, тени и ветви за окном тоже казались зловещими и будто тянулись к нам, словно руки чудовищ. Иногда ее настроение менялось, и мама почему-то называла их ангелами, её измученный разум был полон противоречий. " Я не понимала его !...Я думала он сошёл с ума!... Я предупреждала, что нельзя вести себя так... Предупреждала, но он не слушал!..Он нашёл её .. Нашёл эту проклятую Шкатулку и они пришли за ним! "- кричала она лихорадочно мечась по комнате и заламывая руки. Через несколько мгновений она упала на кровать и закрыв глаза блаженно улыбнулась " Ангелы, ангелы пришли за ним... " - произнесла она. Мы были практически уверены что под "ним" родительница подразумевает отца но не спрашивали больше, опыт показывал, что за любой вопрос, касающийся ее прошлого, следовала наказание: в лучшем случае оплеуха или ночь в холодном подвале или на тёмном чердаке. Впрочем, чердак мне нравился больше: сквозь дыру в крыше было видно звездное небо, можно было выдыхать свежий воздух и мечтать жить иначе. Например, ходить в школу, как остальные дети, мама не пускала нас в школу, повторяя, что это место греха. Да что там в школу, мы могли гулять лишь под ее присмотром и не дальше пятидесяти метров от дома. Отпускать нас на более дальнее расстояние мама считала опасным. Она была во власти своих кошмаров, своих демонов, терзавших её. Мама часто повторяла, что не должна была рожать нас на страданья, жалела, что не послушалась врачей и не сделала аборт. Мы с Джесс были поздними детьми, ей было сорок, когда она родила нас, врачи считали это опасным для нее. Но мама сожалела о своем выборе не по этому. Она считала, что если бы тогда не проявила слабость и сделала аборт, то избавила бы нас от страшной участи. Она винила себя. Самое страшное было не в том, что мама наказывала нас, то что она делала с собой было гораздо страшнее: она била себя ремнём по спине, резала и жгла себя у нас на глазах. Я бы предпочла сама получить наказание, чем смотреть на её мученья. При этом мама строго запрещала нам пытаться хоть как то мешать ей в этих самоистязаниях. А затем она, как обычно, заставляла нас повторять, словно мантру, что мы будим хорошими, не будем грешить, не будем покидать дом без её присмотра, потому что весь мир полон порока, а все люди грешны, кроме нерождённых младенцев, неуспевших осквернить себя, и что никогда и ни за что не откроем Шкатулку. Эта Шкатулка, о которой мама часто говорила, вызывала у неё панический ужас. Практически в каждом человеке она видела того, кто может дать нам этот зловещий предмет. Порой у мамы случались редкие просветления, и тогда её взгляд, обычно тревожный или злой полный страха и боли, на короткое время становился другим совсем: полным любви и сожаления. Она обнимала нас, начинала рыдать, умоляла простить её, говорила, что теперь все будет иначе. Но увы этому не суждено было сбыться, и вскоре все возвращалось на круги своя. Она словно блуждала в жутком тёмном лабиринте собственного безумия. Я знаю, что мама страдала в нем и хотела бы найти путь к свету, но как только она видела заветную искорку, словно что то не давало ей дойти до неё и тащило обратно в ад. А может быть, она слишком глубоко заблудилась в том ужасном лабиринте, а далекий свет был слишком призрачным и постоянно ускользал. В раннем детстве мы беззаветно верили во все это: в порочность мира, в жутких чудовищ, что придут за нами. Джесика часто от страха плакала по ночам. - Они заберут меня Феликс! Я знаю, они придут! Я видела это во сне. - Не бойся Джесс. Я им не позволю Я всегда буду защищать тебя, - отвечала я крепко обнимая ее. А за тем укладывая спать. Я родилась на пять минут раньше Джесс и считала себя старшей сестрой, которая должна заботится о ней и защищать. Вот так мы и жили во власти этого безумия. Но это не могло долго продолжаться. Когда-нибудь это должно было разрешится, при том не лучшим образом. Однажды я довела маму, когда забралась в ее комод и украла старые фото из маминого прошлого. Джесс умоляла не делать этого, но я была любопытной непоседой и просто не могла удержаться. Я сделала это, пока мама была на работе. Она работала в библиотеке "чокнутая библиотекарша", - шептались местные за её спиной. Суть ее гнева была в том, что мы вторглись в ту сферу её жизни, которую она хотела забыть, ей было больно вспоминать о прошлом, и она выместила злость на нас. Я запомнила на тех старых фото лицо мужчины, наверно, это был отец, мамино лицо (в молодости она была красавицей) лицо красивой молодой темноволосой девушки, лица разных людей, друзей или родни. Я размышляла, кто были для мамы эти люди? Люди, о которых она не хотела нам рассказать. Мама поймала нас с Джесс за рассматриванием фотографий и пришла в ярость, я взяла вину на себя, впрочем, как и положено, ведь это я была инициатором этого проступка. Мама приказала мне вытянуть руки вперед и била ремнем до тех пор, пока кровь не закапала с моих рук на пол. Я стиснула зубы и старалась не кричать, но порой стоны вырвались помимо моей воли. А затем мама развела во дворе большой костер и бросила туда все фотографии. Я помню, как они плавились, исчезая в пламени. Исчезали навсегда, а я понимала, что мы с Джессикой так и не успели узнать, кем были эти люди, и теперь, скорее всего, никогда не узнаем. Огонь уничтожал мамино прошлое, её лицо выражало лишь равнодушие и непреклонную волю, но во взгляде можно было разглядеть боль. "Ты попадешь в ад, Фелиция! Они заберут тебя!" произнесла мама со злостью и горечью одновременно. Возможно, этот мой поступок подтолкнул маму к тому, что случилось дальше, но, скорей всего, рано или поздно это произошло бы в любом случае, сейчас уже не важно. Однажды ночью мама дошла до грани своего безумия и повела нас с сестрой к озеру. Было около полуночи, нам были привычны ночные купания, мама считала, что омовения в холодной воде очищает от грехов. Она частенько заставляла меня и Джессику купаться, одев себя и нас в белоснежные ночные рубашки. Но в ту ночь все было иначе: мама взяла с собой только Джесс. А меня оставила у старого дерева, сказала, что скоро вернется за мной, приказала мне ждать и повела Джессику к озеру. Я чувствовала, что должно случиться что-то ужасное, но старалась успокоить себя тем, что несмотря ни на что мама любит нас. Я верила в это или просто очень хотела верить. Но через несколько минут я услышала душераздирающий крик Джесс. Я подумала в тот момент, что у меня остановится сердце от ужаса. Преодолев страх, который я испытывала перед матерью, я побежала к озеру и увидела жуткую картину: мама убивала Джессику, она держала её голову под водой и пыталась утопить, словно котёнка. Джессика пыталась бороться, но сил почти уже не было, она задыхалась. Мама крепко держала ее. Слёзы текли по маминому лицу. Я бросилась к ней. - Мамочка, умоляю, отпусти её, это я во всем виновата, Джессика не причём...Отпусти её прошу тебя...Убей меня... Отпусти её! - умоляла я. Но мама была во власти своих кошмаров. Она была ещё безумней, чем обычно. - Так будет лучше! Пойми, Фелиция,так будет лучше! Я не хочу, но я должна, если вы умрете, они не смогут забрать вас! - кричала мама, в её глазах был ужас. Она действительно верила в то, что защищает нас от чего то что гораздо страшнее смерти. - Они забрали её и забрали его! Я не позволю им забрать вас! Мы прокляты, проклята вся наша семья! - кричала мама. В её глазах пылало безумие. У меня была паника, я чувствовала что умолять маму бесполезно, что моя сестра вот вот погибнет и, сама не веря, что решилась на это, вцепилась в мамины руки изо всех сил. Ужас за Джессику предал мне сил. - Я не позволю тебе! - закричала я, впервые в жизни повысив голос на маму. Она отшвырнула меня с такой силой, что я повалилась в воду, мама ненадолго выпустила Джессику. Сестра тяжело дышала и была уже на грани потери сознания, мама снова схватила её, чтобы покончить с ней, а за тем утопить и меня. Я нахлебалась воды и больно ударилась спиной о каменистое дно, но страх за сестру был так велик, что я этого почти не заметила. Я поднялась на ноги разбежалась настолько быстро, насколько это позволяла вода, и толкнула маму изо всех сил. Она потеряла равновесие. А дальше я помню все урывками...Мама падает... Я тащу полумертвую Джессику из воды... Она кашляет вода вытекает из её рта... Голова мамы лежит на камне, а кровь струйками течёт по её голове и лицу, стекая в темную воду озера... Мама без сознания...Ее лицо в крови...Джесс постепенно начинает приходить в себя.. Сестра бьётся в истерике... Я не помню, как позвала на помощь, помню только приближающиеся звуки сирен. Я не кричала и не плакала, как Джесс, я была в шоке. Я думала, что убила маму на глазах у сестры. Маму, которая хотела убить нас. Это было настолько дико и страшно, что хотелось провалиться сквозь землю, пускай даже в ад, лишь бы этот кошмар закончился. А потом все отключилось, я впала в какую то дикую апатию и смотрела в одну точку. Врачи осмотрели маму и сказали, что она жива, её привели в чувства, и у неё снова начался приступ, она жалела лишь о том, что не довела дело до конца. - Ты очень плохая, Фелиция! Ты не представляешь, что наделала! Ты похожа на неё и будешь гореть в аду! Это ты во всем виновата!- кричала она. После этого ужасного случая маму поместили в психиатрическую больницу, а нас с Джесс отвезли в детскую клинику. Опасных для жизни травм у нас не было, но даже бывалые врачи пришли в ужас от поступка мамы и от количества синяков и прочих мелких травм, что нашли у нас при осмотре. Но это было ерундой в сравнении с нашим психологическим состоянием. Джесс молчала или впадала в истерику, если ей начинали задавать вопросы. Я была немногословна, шок понемногу уходил, но ничего рассказывать и отвечать на вопросы я не хотела. - Не отдавайте ей нас, мама хочет нас убить. Если вы вернете нас, я сама убью её, - произнесла я с каким то ужасным спокойствием и недетской решимостью. - Не волнуйся, Фелиция, ваша мама не сможет больше причинить вам вреда - произнёс встревоженный и одновременно желающий хоть как то утешить голос.