Во власти иллюзий

Нас с Джессикой оставили в больнице на несколько дней, чтобы провести полное обследование, дать время прийти в себя и решить нашу дальнейшую судьбу. Медицинские работники старались нас успокоить и уверяли, что теперь мы в безопасности, что никаких демонов не существует и нам больше нечего бояться. Особенно добра к нам была Саманта, медсестра из приюта, в который нас хотели определить, если не найдутся родственники. Именно она поддержала в самые тяжёлые минуты. Саманта говорила, что демоны - это страхи. Что у каждого человека они свои. И что их можно победить. Мне очень хотелось, чтобы это было правдой, но избавиться от страхов, терзавших всю жизнь, так быстро, невозможно. Мама воспитывала нас с верой в демонов, Шкатулку и ад. К тому же, как бы я не хотела поверить в то, что все ужасные рассказы мамы, лишь плод её измученного болезнью разума, что-то не позволяло это сделать. Меня мучили сомненья. На маму было заведено уголовное дело, о покушении на двойное убийство и жестоком обращении с детьми. Но её признали невменяемой и отправили на принудительное лечение. Наше будущее зависело от результатов расследования: либо возможность новой жизни, если найдутся родственники, готовые взять нас к себе, либо приют. Я помню, как быстро забилось моё сердце от мысли, что где-то у нас с сестрой возможно есть родня. Я не хотела напрасных надежд, но несмотря не на что в тайне мечтала об этом. Вскоре выяснилось, что всё будет не так просто как хотелось бы. Как оказалось, имя Сара Мейсон, под которым маму знали в нашем небольшом городке, Блэк Фоллс, было вымышленным, а её документы -фальшивыми. Что тут сказать, несмотря на психическое расстройство, она отлично справились с задачей по обрубанию концов к прошлой жизни. Обыск дома тоже не дал ничего, все что было связано с маминым прошлым она уничтожила накануне. Её наполовину выжженных отпечатков пальцев не было в базах данных полиции. Это был очередной тупик. Мы с Джессикой так и не смогли, рассказать полицейским ничего вразумительного о возможных родственниках. Джесс повторяла, что наш отец в аду, за то что вел себя неправильно и открыл Шкатулку, естественно на неё смотрели как на обманутого, напуганного ребёнка или как на сумасшедшею, ведь часто психические заболевания передаются по наследству. Я пыталась описывать людей, которых видела на фото, но увы шок от того, что случилось, почти полностью стер их лица из моей памяти, их образы казались тусклыми и далёкими А то, что я все же смогла вспомнить, вело в никуда, что может дать цвет волос или глаз? Под такое описание подходило множество людей. Сама же мама, как и следовало ожидать, наотрез отказалась говорить о своём прошлом и родственниках. Как выяснилось позже, она лишь сыпала проклятьями и оскорблениями, кричала, чтобы её приговорили к смертной казни, ведь она не хочет жить, зная страшную судьбу своих детей, кричала, чтобы не смели больше спрашивать ни о чём, пыталась бросаться на санитаров и врачей, обещала, что их всех ждут ужасные страдания в аду, а потом и вовсе перестала реагировать на вопросы и лишь отстраненно смотрела в одну точку. Расследование обещали продолжить, но на деле оно просто зависло, а потом и вовсе было отложено в долгий ящик. Кому захочется долго возится со сложным и никому кроме нас с сестрой ненужным делом? Ответ очевиден. Было тяжело осознать, что надежды на дом и семью были пустыми. Что никто не придёт за нами. Но сердцем я понимала, что пока мы с Джессикой вместе, всё будет хорошо. Нас с Джесс поместили в приют. Врачи рекомендовали нам длительную реабилитацию и, учитывая тяжёлую психологическую травму, наблюдение у психотерапевтов. Во многом жизнь в приюте показалось раем, в сравнении с прежней. Скромная еда в приютской столовой казалась очень вкусной (мама отвратительно готовила, а иной раз и вовсе не кормила в наказание или искупление грехов. Наш рацион составляла только растительная пища без соли и масла) Постель казалась непривычно мягкой, по сравнению с той на которой мы спали раньше, настил из плохо отёсанных досок уложенных между спинками кровати, покрытый тонкой простынёю, про грязный холодный пол в подвале с валявшемся на нем старым, равным матрацам и вспоминать не хотелось. Учителя были строгими, но никогда не поднимали на детей руку. У нас с Джесс наконец появилась возможность учиться. Молодая медсестра Саманта Дэвис, та самая, которая навестила нас ещё в больнице, была очень добра к нам, всегда старалась помочь и развеселить. Она отличалась от других, словно какой-то источник теплого света в холодном мире. Когда я впервые увидела её в больнице то подумала о том, что она прекрасный ангел. Саманта была очень красивой, тёмные волосы до плеч всегда аккуратно уложенные в пышную прическу, высокие скулы и добрые серые глаза. Но самое главное было не в её внешности. Саманта работала медсестрой в приюте за небольшие деньги, хотя могла бы, найти более высокооплачиваемую работу. Она говорила, что скоро закончит университет, станет настоящим доктором и будет помогать людям. Самое главным было то, что теперь мы были в безопасности, по крайней мере, сначала так казалось. Но разумеется всё не бывает слишком гладко, в каждой бочке мёда бывает ложка дёгтя, в нашем случае это был огромный черпак. Мы с сестрой привыкли жить уединенно и не знали ни кого кроме мамы и друг друга, мы были абсолютно чужими для мира, а он - для нас. Всё новое пугало. Другие дети считали нас странными, ненормальными и либо просто сторонились, либо проявляли агрессию. Но надо отдать должное учителям, они поддерживали дисциплину и не допускали, чтобы одни ученики избивали других, плюс остальные дети слышали, что я чуть не убила свою мать, защищая Джессику. Это вызывало у них какое-то странное уважение, а у некоторых и опаску. Многие из них уже успели пожить на улице, где уважают силу, умение выживать и, если угодно, жестокость. У каждого из них были своя печальная история, искалеченная душа и изломанная жизнь, они хотели на ком-нибудь выместить свою злость. А так как люди, в том числе и дети, не любят тех, кто от них отличается, обычно их агрессия направлена на тех, кто на них не похож. Я не могла не признать, что в чём-то мама была права насчет людей, к счастью, не на счет всех. Мечты найти друзей оказались такими же иллюзорными, как и надежды на нормальную семью. Я заставила себя оставить всякие глупости и привыкнуть к мысли, что мы теперь одни в этом мире и никто нам не поможет кроме нас самих. Возможно ещё Саманта, но насчет неё я ещё не была до конца уверена, ведь первое впечатление бывает обманчивым. Тогда я еще сомневалась, что ей можно полностью доверять. И рассчитывала лишь на себя и Джессику. Но было кое-что гораздо хуже, чем быть изгоями в коллективе или несбывшиеся мечты: отголоски прежней жизни, жуткие кошмары способные свести с ума даже взрослого. Я понимала, что если мы с Джессикой не избавимся от них, одну из нас, а может и обоих, ждёт мамина судьба. Перспектива лишиться рассудка внушала страх. Джесс была измучена кошмарами и боялась засыпать, я всегда говорила ей, что это скоро пройдет, брала за руку и старалась успокоить, будила по ночам, говорила, что это всего лишь сны. Говорила, что сделаю все, чтобы помочь ей. Но на самом деле я понятия не имела, как помочь Джессике, ведь не могла помочь даже себе. Уже несколько ночей мне снился жуткий кошмар, он повторялся, но вместе с тем менялся раз за разом. Он казался мне гораздо страшнее остальных, потому что он был про Джесс и других людей. В нем была какая-то ужасная, гнетущая безысходность, потому что, несмотря на то, что менялись детали: планировка коридоров, направление в котором мы шли, надписи на стенах, способы мучений, люди, мои попытки удержать Джессику от рокового выбора, конец был всегда один, и он был ужасен. Разумеется я решила, что никогда не расскажу Джессике о нём. Мне снилось, что мы с Джессикой идем по тёмному коридору приюта, но он был каким-то иным, чем в реальности, более мрачным и внушающим ужас. На нас были белые рубашки, в которых мама обычно водила нас купаться. Мы шли босиком по холодному и мокрому полу. Планировка приюта была совсем иной, чем на самом деле, и мы блуждали в нем словно в бесконечном лабиринте. Пока не подходили к очередной развилке. На стенах мы видим надписи. На левой написано кровью "Путь к познанию", а на правой просто "Путь". Коридор раздваивается, и нужно выбрать, куда бежать и как можно скорее, потому что у нас за спиной начинают двигаться стены. Они становятся всё ближе и ближе. Я решаю, что бежать нужно направо. А Джессику словно магнитом влечет в левый коридор. Она подходит к нему все ближе, словно завороженная. Я хватаю ее за руки, чтобы удержать, но уже поздно, что бы я не делала во снах, Джесс всегда оказывалась в том ужасном коридоре. Словно живые, чёрные цепи обвивают её ноги, острые крюки пробивают насквозь лодыжки, ломая кости и разрывая плоть. Джессика кричит от невыносимой боли. А я, потерявшая от ужаса рассудок и голос, судорожно вцепилась в её запястья. Из стены коридора резко выдвигаются длинные острые лезвия, отрезая ей кисти рук, цепи натягиваются утаскивая Джессику за собой в темноту, по покрытому острыми, как бритва, камнями полу, оставляя за собой кровавый след, кусочки кожи и плоти. Ее жуткий крик утонул в темноте ужасного коридора, но продолжает эхом звучать в моей голове. Я всё ещё сжимаю в ладонях её отрубленные руки. Я разжимаю свои испачканные кровью пальцы, и её изувеченные кисти падают на пол. Это ощущение ужаса, отчаянья и боли невозможно описать словами. Коридор справа наполняется теплым светом, я слышу голос: "Иди туда, всё кончено, тебе её не спасти, второй - это путь страданий " - шепчет он. Но я не хочу туда идти, я знаю что пойду за Джессикой даже в ад. Лезвия исчезают, вернувшись на своё место, я иду по темному коридору туда, куда тянется кровавый след, острые камни вонзаются в подошвы босых ног, разрезая их, словно лезвия. Я стараюсь не думать о боли. Из-за расположенных вдоль стен дверей доносятся душераздирающие крики. Дверь слева резко открывается, и я вижу женщину, распятую на полу, из ее живота торчат окровавленные острые пики, а из вскрытой грудной клетки видны скользкие внутренности, её сердце ещё бьётся, с лица снята кожа, а её живые и подвижные глаза смотрят на меня с ужасом и невыразимой болью. Её рот открыт в немом крике, ведь у неё отрезан язык, и она что-то шепчет. Поодаль от неё в темноте я вижу зловещие силуэты. Через несколько метров открывается дверь справа. Я вижу подвешенного на цепях с крюками мужчину без глаз и с зашитым ртом, его руки пробиты насквозь, множество крюков пронизывают все его тело, его ноги отпилены до колен с изувеченных остатков конечностей капает кровь. Кожа на боках разрезана и снята, с груди от пояса к плечам и горлу, вокруг которого оставлен полукруглый кусочек кожи, а затем перекинута через голову растянута назад словно плащ. На измученном лице мужчины вырезаны два слова. Позади него я вижу все те же ужасные силуэты. Я уже едва ковыляю на своих истерзанных ногах: подошвы превратились в ошметки изувеченной плоти, каждый шаг дается с невероятным трудом. Я больше не могу идти: мой путь преграждает каменная дверь кровавый след уходит под неё. Но есть обходной путь через натянутую повсюду широкую колючую проволоку. Я стараюсь аккуратно пробираться сквозь неё, но это невозможно, и я то и дело натыкаюсь на острые грани, после чего остаются глубокие порезы до самых костей, резаные кровоточащие раны жжёт от воздуха, который становится всё горячее и горячее. Уже почти невозможно дышать. От потери крови я почти теряю сознание. В глазах начинает двоиться, я чувствую ужасную боль справа. Мой крик тонет в тишине и темноте лабиринта. Стиснув зубы, я продолжаю пробираться дальше. Проведя ладонью, я понимаю что у меня нет уха, вся шея липкая от крови, впрочем, как и все тело. Не знаю осталось ли на нем хоть одно живое место. Я слышу крики Джессики, а может мне просто кажется, но это не важно. Превозмогая боль, ползу вперед. Сухожилия на ногах перерезаны, если я доберусь до конца проволоки живой, то встать даже на изувеченные ноги будет уже невозможно. Но все это не важно, я продолжаю ползти. Пот заливает глаза. Неаккуратное движение, и с правой половины лица срезан большой кусок кожи. Я хватаюсь за освежёванную щеку, кричу, почти не видя ничего вокруг. При этом снова натыкаюсь на проволоку второй, лишаясь двух фаланг пальцев, но сил кричать больше нет, жар становится невыносимым, и каждый вдох дается с ужасной болью, обжигает горло и легкие. Кожа покраснела, словно меня окунули в кипяток, она начинает отслаиваться и слезать, на камнях остаются её куски, но проволока уже почти закончилась. Последнее усилие и я на свободе. Жаль только, я уже ничего не вижу, потому что глаз больше нет, они вытекли, когда проволока очередной раз полоснула по лицу. Крики Джессики совсем близко, я ползу на её голос по раскалённой земле. И нащупываю дверь. Я пытаюсь открыть её, но она наглухо заперта, да и от рук почти ничего не осталось. Лишенная кожи плоть поджаривается, словно на сковородке. Вдруг я начинаю ощущать прохладу справа от себя. "Последний шанс " - шепчет кто-то. Мне безумно хочется нырнуть в эту прохладу и избавится от ужасных мучений. Но зачем, если Джессика страдает за этой дверью? Куда бы не вёл тот путь, пусть даже в райский сад, любое место будет адом без неё. "Я здесь, Джесс, я никогда тебя не оставлю," - шепчу я из последних сил. Слышать её крики, знать, что она страдает, куда более невыносимо, чем собственные мученья. Мысленно я прошу лишь об одном: чтобы выход открылся для неё. Пусть я останусь здесь, но Джессика освободится от страданий! Я чувствую, что начинаю гореть, а затем ударную волну разрывающую на части горящую плоть, последние мысли только о Джесс. Затем, я просыпалась в холодном поту, меня трясло словно в лихорадке, я старалась дышать глубже, чтобы успокоится. Я видела, что Джессика спит на соседней кровати, и это было лучшее чувство на свете, знать, что с ней всё хорошо, что это был кошмарный сон и не более, по крайней мере, мне очень хотелось в это верить. Учителей волновали наши кошмарные сны, и они решили обратиться к врачам. Нашим случаем заинтересовался квалифицированный доктор, его звали Джозеф Льюис. На первый взгляд это была большая удача для нас, и благородство с его стороны. Специалист приезжает в маленький городок, чтобы помочь двум психологически травмированным девочкам. Но при первом же сеансе я почувствовала недоверие к нему. Дело было не во внешности или каком то дурном поведении. Доктор Льюис был невысокий, худощавый, темноволосый мужчина лет тридцати пяти. С виду он был совершенно безобиден, доктор Джозеф всегда был вежлив, его голос звучал мягко и спокойно. Льюис был умен и сдержан, умел располагать к себе людей, но во взгляде проницательных маленьких карих глаз доктора было что-то зловещее. Он смотрел так, будто хочет заглянуть в самую душу, проникнуть в сознание или препарировать, словно лягушку. Но большинство людей этого не замечали, многие учителя считали его очень милым. Самое худшее было в том, что даже Джессика верила ему, он смог убедить её, что хочет помочь. А болезненные и неприятные вопросы - лишь средство. Но я так не думала. Я считала его ненормальным. Уже то, что он решил проводить сеансы для каждой из нас индивидуально, было странным. Но преподаватели настаивали, что терапия необходима, что доктор Льюис очень хороший врач. У меня не осталось выбора. Когда мы оставались с ним наедине, и доктор Джозеф задавал вопросы которые его интересовали, в его глазах появлялся нездоровый блеск. Его очень интересовали наши с Джессикой кошмары, он хотел знать о них все, даже мельчайшие подробности. Он хотел знать, что нам рассказывала мама о демонах, ему словно нравились описания пыток в аду, о которых нам рассказывала мама. Ему было интересно, что она делала с нами и с собой. Казалось бы, это его работа, но его любопытство было каким-то неестественным, извращенным и пугающим. Доктор сразу заметил моё отношение к нему, но казалось ему это даже нравилось, это было некое противостояние между нами, и это делало его нездоровую игру еще интересней. Так же доктор Льюис недвусмысленно намекнул что наши разговоры конфиденциальны и рассказывать о них никому не следует, это может навредить лечению, и он будет вынужден сказать директрисе миссис Моррисон о неутешительных результатах терапии. Доктор старался говорить об этом в доступных для понимания ребенка фразах. Но я и так сразу все поняла. "Молчи, или будет хуже" - так это для меня прозвучало. Льюис словно наслаждался тем, что я в его власти. Я старалась изо всех сил сдерживать злость, ведь если бы я поддалась агрессии, он мог использовать это против меня. Но в тот раз это было особенно трудно. Доктор уже около часа задавал мне разные неприятные, а порой мерзкие или откровенно садистские вопросы. Чтобы доктор Льюс хоть как-то утратил интерес к этим разговорам, я часто повторяла ему, что уже не верю в демонов, хотя на самом деле, я все еще сомневалась. Мой разум словно разрывался надвое.