Пудра

ЮЖНАЯ КОРЕЯ. ИНЧХОН (КВАРТИРА ЮНГИ). 12:51. ПАК ЧИМИН Огромная квартира-студия, куда отвел меня Юнги, была в три раза больше той. Она словно сошла со страниц журнала. Там стояли огромный телевизор, и барная стойка, и покрытый блестящим материалом диван, которого так и хотелось коснуться. Юнги показал мне старый фильм на лазерном диске и рассказал, что любит старые американские фильмы. Я тебя умоляю, ну вернись ты домой! Или хотя бы позвони куда-нибудь, скажи, что ты здесь, позвони в офис или хотя бы Киму! — А можно позвонить? Он приготавливал лед и выпивку, но после моих слов обернулся со страхом в глазах. — Извини, я жду очень важный звонок прямо сейчас, попозже позвонишь. Надо сейчас позвонить! — кричит голос, а я не могу ни о чем думать, кроме одного официанта из ресторана. — Ты куда хочешь позвонить? — В офис. Похоже, он догадался, куда я хочу позвонить. — Слушай. — Он налил бренди, который я раньше уже пил, в большой, похожий на комнатный аквариум, бокал. — Я не обычный человек. Я отличаюсь от всех остальных мужчин в этом мире. Ты ведь уже понял? Дорогое подсознание, думаю, что Юнги самый добрый человек на свете, и это, наверное, только потому, что со мной никто раньше не разговаривал, а он разговаривает. Я уже опьянел, а голос в голове не пьянеет. Если с тобой что-нибудь случится, куда мне идти? Ведь меня пустил ты, не алкоголик, не псих, не ребенок, не старуха и не бомж. И мы говорим на одном языке. Я могу говорить по-английски и по-французски, и по-испански немного тоже могу, даже по-немецки читать умею, но… Я один раз жил в иностранце, ты знаешь? Меня пустил один швейцарец-извращенец, он был жутким мазохистом и раза два-три в месяц развлекался по-своему. У него была своя фирма, занимающаяся дизайном интерьеров, были особняки в Монако и дом в Норвегии, он коллекционировал бутылки вина с семенем красавцем, он был просто идеалом для меня, он меня понимал и принимал, я нравился ему, но он не понимал по-корейски. Это так сильно давило на меня, я так от этого уставал… поэтому, кроме тебя, я никого себе не смогу найти. — Я немного странный, это все моя страсть виновата. Я не понимал ни одного, ни другую, поэтому стал думать о высоком официанте из ресторана, а потом закрыл глаза, голова у меня закружилась, все поплыло, и мне захотелось, чтобы меня кто-нибудь обнял и занялся со мной сексом. — Я рассматриваю музыку как науку, изучающую физиологические проблемы, а психологию как науку, изучающую психологические проблемы, я занимался и тем и другим и знаю, какая между ними связь. Поэтому я и говорю, что странный. Если бы я был обычным человеком, как раньше, я бы, беспокоясь о тебе, начал убеждать тебя бросить твою работу и не ходить в этот… офис. Это же просто фирма эскорт-услуг, разновидность публичного дома, правильно? И я ведь действительно беспокоюсь о тебе, потому что ты меня интересуешь. Однако я думаю, что не все проблемы в этом мире можно решить с помощью морали. Я бы даже сказал, что почти все проблемы этого мира невозможно решить с помощью морали. Многие моралисты ведут себя прилично, говорят пристойно, пытаясь заглушить окружающую их аморальность, но это всего лишь жалкие потуги. У них ничего не получится. Возьмем вот тебя, к примеру. Ты работаешь стриптизером. Но это неизбежно. Ведь подсознательно ты чувствуешь вину за то, что придумал Джина. — Кого? — Его так зовут, ты сам сказал мне об этом в ресторане. — А, точно, — я не помню, чтобы давал ему имя и уж тем более, что говорил на эту тему с Юнги. Он сам узнал про Джина, каким-то образом. Телекинез? Ты пытаешься как-то искупить вину, нет, скорее очиститься изнутри, и поэтому где-то в бессознательной области твоего внутреннего мира ты ощущаешь ‘необходимость себя унижать, издеваться над собой. Поэтому ты не должен прекращать продавать себя, может быть даже, это единственно правильный для тебя путь, чтобы наконец избавиться от Джина и стать самим собой. Хотя возвращаться в твою фирму я бы тебе тоже не посоветовал бы. Мне вдруг стало очень плохо, я не смог прямо удержать голову, и меня стошнило двумя серыми моллюсками прямо на тот костюм, который мне купил клиент тайком от Тэхёна. — Ну что ты будешь делать! Он отвел меня в туалет, но меня больше не тошнило, и я задремал, обняв унитаз. Где-то зазвонил телефон. Ты спи, я сам буду разговаривать, — плача, сказал Джин, и я заснул, уткнувшись в унитаз. Дверь туалета была приоткрыта, и мне было немного видно, что происходит в комнате. В комнату зашли трое мужчин, один из которых был в белой маске на лице. На нем еще был плащ. Один из парней оказался достаточно привлекательным с хорошей подтянутой фигурой и каштановыми волосами. Я его где-то видел. Другие двое были в костюмах и выглядели как типичные офисные служащие. Парень в маске смотрелся странно. Когда он снял маску, обнаружилось, что его рот был скреплен чем-то напоминающим бельевую прищепку. Похоже, прищепка находилась на губах уже долгое время, поскольку слюна капала на пол. — Где вы были? — спросил Юнги. — Недалеко, на теплых источниках, — ответил один из Офисных Работников на диалекте Чеджу, а другой, обращаясь к нему, сказал: — Принеси инструменты из машины. Первый Офисный Работник вышел из комнаты. На самом деле я всего этого не видел. Мне рассказал Джин. Они один раз упомянули меня в разговоре, кто-то из мужчин сказал: «Блин, какой пухленький», а Юнги ему ответил: «У него еще с головой не все в порядке, но можно неплохо развлечься». Второй вернулся с багажом инструментов и сказал: — Хорошо, что сэнсэй сегодня в Токио, иначе бы мы его упустили. Не испачкайтесь только, — и он протянул симпатичному парню полиэтиленовый мешок, который можно было надеть поверх одежды. Они сдвинули в угол комнаты диван и телевизор, постелили на пол огромный кусок полиэтиленовой пленки. Затем стянули с парня плащ, под которым была надета футболка, а поверх нее натянуты куски ткани и кожаные ремни. Куски ткани походили на пакеты из-под картошки. — Начнем. Приятный парень передал одному из мужчин конверт, а тот отдал его Юнги. Юнги пересчитал деньги и, удовлетворительно кивнув, включил классическую музыку на CD-плеере. Один из мужчин набросил на парня, что был в маске накидку, как в парикмахерской, и сначала состриг ему волосы на голове, а потом побрил машинкой. Он крутился и пытался вырваться, но зажим на его губах и странный костюм сдерживали движения. Парня, который мне понравился звали Чонгуком, он велел тому стонать, а один из мужчин сказал, что стены в комнате звуконепроницаемые. Затем он снял с его губ прищепку. Он не смог сразу открыть рот и плакал, широко раздувая ноздри. Чонгук снимал его лицо на камеру. Затем ему стали резать тело. Он рыдал, перемазанный собственной кровью, а Юнги, вытащив член, мастурбировал. Чонгук хлопал жертву по щекам и уговаривал, чтобы он не плакал, продолжая снимать. У него текла кровь даже из головы. Парня поставили на четвереньки, били и пинали ногами. Он описался от боли. Юнги кончил ему на колени, подошёл и отодвинул меня от унитаза осторожно, стараясь не запачкать кровью, проверил пульс и сказал: — Крепко спит. Ты ему вколол? — Сразу же, как вы позвонили, — ответил Чонгук. — Хорошее лекарство. Парню отрезали ноги, а затем трахнули, при чём Юнги кончил ещё раза 4, и все его оргазмы были как первый. Я действительно спал, а Джин словно передавал мне все происходящее, как в прямой трансляции по телевизору. После того как все ушли и Юнги заснул, Джин растолкал меня через силу, и я сбежал. Джин посоветовал не ходить к Киму домой, потому что это могло быть опасно, и я пошёл в офис. В гримёрке я не обнаружил свой сотовый телефон. «Смотри! Так это был сон!» — сообщил я радостно Джину, когда принимал душ. Он ничего не ответил и расплакался. В волосах у себя я нашёл что-то липкое. Рассмотрев поближе, я так и не понял, то ли это была запекшаяся кровь, то ли моллюски, которыми меня вытошнило. Я выключил свет в гримерке и оставил гореть только зеркало с подсветкой в виде лампочек. Я, посветив на свои ступни, сказал: «Джини, у меня все на месте!» И я рассмеялся. Крупный план. Дверная ручка в полумраке совершила оборот и в гримёрку вошёл Ким. Он включил свет и заговорил, я испугался, и на висках у меня выступил пот. Я не хотел, чтобы Тэхён видел меня таким, и быстренько убежал в туалет. — Меня от таких тварей тошнит, — услышал я его голос. Он намазывал повидло на хлеб. В зеркале на стене туалета я выглядел как ребенок, которого родители уличили во лжи. Капли пота, стекавшие с висков на щеки, были холодными на ощупь и походили на остатки чего-то утраченного, несохраненного, разбившегося… Скорей бы он ушёл по делам, этот треклятый Ким. У меня там посуда моется, а я застрял в туалете. Не справляю нужду, а просто стою. Даже странно как-то. — Да знаю я таких уродов. Не смотря на Кима, я вернулся в комнату. Тэхён старше меня на год и любит хлеб. Он раньше еще больше его любил, в детстве, но у них в семье даже тостера не было, поэтому ему приходилось есть хлеб, намазывая повидлом. Эта привычка осталась у него до сих пор, и мне было его жаль. Я сначала пробовал не смотреть по сторонам, водя глазами туда-сюда, но у меня голова закружилась, и я, выключив воду в раковине, сел, отвернувшись от Тэхёна вообще. От тембра его голоса, звучавшего у меня за спиной, вся кожа покрылась мурашками, и захотелось кричать. Мне казалось, что я сейчас заору пронзительным, высоким голосом, похожим на звуки флейты, которые я где-то слышал, но вопль этот будет исходить не из моих уст, а из каждой микроскопической поры моего тела. Почему, интересно, я должен отводить сейчас глаза? Почему он веселится на пляжах и горнолыжных курортах с шалавами вроде меня (ничем не лучше меня), а рядом со мной сидит, выставив колени, и набивает рот мягким белым хлебом, заворачивая в него повидло и скатывая наподобие блинчиков. Я его просто возненавидел. Так сильно, что захотелось убить. Придя в себя, я обнаружил, что плачу, а на меня смотрит непонимающим взглядом Тэхён. Он придвинулся ко мне, даже не меняя позы, заботливо спросил, почему я плачу, и потряс меня за плечи руками, которые были в прилипших хлебных крошках. — Ты чего? Я тебя обидел? Если ты будешь продолжать плакать, я ничего не пойму. Я ведь вчера правду сказал, я уйду с должности, больше не буду тут работать. Я же тебе говорил, помнишь? У моего бывшего одноклассника небольшая фирма, они там занимаются этим… как его… короче, бумажной работой. Я теперь буду нормально работать, за столом, с компьютером, понимаешь? — Он гладил мои плечи и говорил над самым ухом, так что я не мог не слушать. Я испугался, что вот так все теперь и будет и я с ним никогда больше не увижусь, вспомнил, как было, когда он перестал меня избивать и звонить, весь тот страх оттого, что твое тело рассыпается, словно старое печенье, и расплакалася как ребенок. Он испугался, что-то хотел сказать, но смог только прохрипеть. Его лицо покраснело, и он с криком «Прекрати!» ударил меня по лицу. Я упал лбом на дурно пахнущую табуретку и услышал, как он снова обмакивает кусочек хлеба в варенье.