Viking

Мальчишка был без сознания уже несколько часов, видимо удары ногой, что нанес Эвен, были слишком сильны. После боя его доставили в дом ярла и уложили на втором этаже, в тесной каморке для слуг. Фроди обработал его какой-то пахучей мазью и влил в рот отвар из своих трав. Старик носился с ним, как курица с яйцом, даже упрекнул ярла в излишней жестокости, но Эвену было на это плевать. Его бы воля и парня бы казнили ещё в день набега, но Вильям решил оставить этого омегу непонятно для чего. В последнее время он вообще не мог того понять, хускарл всё чаще предпочитал уходить от ответа и оставаться наедине с самим собой. Не хотелось думать о предательстве, ведь Вильям был не просто хускарлом, он был его другом. Единственным, кто мог понять его и никогда не упрекал за поступки, которые он совершал, а их было не мало. Они встретились ещё в далеком детстве, когда отец привел его на тинг. Эвен сразу же заметил Магнуссона, тот выделялся из толпы мальчишек. Вильям стоял у стены и казалось, что все происходящее вокруг было ему не интересно, с какой-то молчаливой мрачностью он отпивал свой эль и кивал своему отцу. Когда их взгляды пересеклись, Эвен понял, что между ними образовалась странная нить. Никак у альфы и омеги, а как у двух одиноких душ, что нуждались в друг друге. В тот вечер он осмелился подойти к нему, и между ними завязался разговор, Эвен узнал, что Вильям был сыном фермера, что жил далеко в горах и поэтому его отца здесь не часто видели, считая за чужака. Он не обучал сына воинскому искусству, считая, что ему это не понадобится в жизни. Это было ужасно странным для викинга, жизнь которого проходила в сражениях. Вильям объяснил это просто: его дед погиб на глазах маленького сына, это была ужасная смерть, а затем нападавшие насиловали его мать, пока та не потеряла рассудок. С тех пор, отец Магнуссона ненавидел воинов, считая их убийцами и грабителями, которым был чужд закон. Травма, принесённая ребенку, навсегда залегла в его сердце. Эвен хотел доказать, что не все викинги такие, воины его отца были благородными и чтили закон, поклоняясь Богам, но язык так и не повернулся сказать это, и он молча отвернулся смотреть, как его отец судит преступника. Много времени утекло с того вечера, в следующий раз они встретились, когда Эвен искал наёмников, чтобы вернуть себе наследие отца. Вильям и был одним из наёмников, что за достойную плату — поднимет свой меч. Как позже рассказал Магнуссон: он покинул свой дом, когда отца не стало, а забота о младшем брате и сестре легла на него. Фермерская жизнь всегда была ему в тягость, хоть он и пытался не расстраивать отца, но, когда пришло время, он ушёл из дома. Эвен не стал его осуждать или как-то унижать, он просто молча кивнул и предложил быть его хускарлом. Это давало определённые полномочия, да и видеться с родными было гораздо проще. Поначалу Вильям отказывался, ведь эту должность должен занять тот, кому ярл доверяет, но Эвен не слушал его, и тому пришлось уступить. Это был внутренний порыв, он просто чувствовал, что так и надо поступить, и он не ошибся в выборе хускарла. Они прошли через многое: предательство, внутренняя война, борьба с соседними ярлами, но ни один не ступил назад, когда другой шёл впереди. **** Треск поленьев в камине приятно ласкал слух, а лежащая собака у ног, придавала какое-то умиротворение, такое редкое в его жизни. Прикрыв глаза, Эвен постарался расслабиться, но чуткий слух воина различил какое-то движение в углу. Аккуратно не подавая виду, он притронулся к мечу, что стоял рядом с креслом. — Это всего лишь я. — Что ты здесь делаешь, Соня? Девушка подошла ближе и попыталась положить руку ему на плечо, но Эвен не дал этого сделать. Он не любил лишних касаний или попыток быть покорными, как делала сейчас Соня. Нисколько не обидевшись, она села в соседнее кресло напротив него и посмотрела на огонь. Если бы кто-то видел её сейчас, то назвал бы прекрасной богиней, подобно Фрейи : волосы, были зачесаны назад и закреплены тонким пояском, а гордый профиль излучал высокомерие и гордыню, что слегка портило это прекрасное лицо. Губы были слегка поджаты, а в светлых глазах стоял так и не заданный вопрос, который не дает ей покоя. Однако Эвен знал, что за этой красотой стоял безжалостный характер, способный сломить любого, кто пойдет наперекор. Она всегда добивалась своего: будь то красивые побрякушки или одежда из дорогой ткани, то ярл, что сидел рядом с ней. Хильда, по-крайне мере, это знала, но унесла эту тайну за собой в Хельхейм. Для ярла не было секретом, что стало с бедной девушкой, Соня сама призналась, когда перешла порог его спальни. Алчная и жестокая — вот два слова, что идеально описывали её. — Этот мальчишка, зачем он тебе? — Так вот оно. Вот, что её беспокоит. — Полы драить некому, Марта слишком стара для этого. — Эвен! Я говорю с тобой серьезно, я твоя невеста и имею право знать! — Я твой ярл! А ты ещё не моя жена, чтобы мной помыкать. Соня резко замолчала, поняв свою ошибку о том, что она ещё в шатком положении. Сменив гнев, она слегка улыбнулась, однако, это вызвало лишь отвращение у Эвена. Двуликая змея. — Отец планирует устроить свадьбу летом, разумеется, с твоего согласия. — «Само очарование и покорность» — хмыкнул Эвен и предпочёл не отвечать на этот вопрос. Он бы вообще предпочёл не сидеть в её компании, а отослать подальше. Однако она носила почётный титул невесты, как бы глупо это не звучало. Самое смешное, что не он её выбрал, а собрание старейшин, где восседал её отец. Когда-то в детстве он обещал, что сам встретит свою судьбу, но видимо, Фригг отвернулась от него, раз послала в наказание Соню. — Летом мы плывем на запад, к новым землям. — Но ведь никто еще не преодолел море, это безумие! — Значит мы будем первыми, — сказав это, Эвен поднялся с кресла и позвал пса, — а теперь я иду спать. Один. — Девушка попыталась, что-то сказать, но он проигнорировал её и поднялся по лестнице в спальню. Проходя мимо каморки слуг, Эвен на секунду застыл, а затем вошел туда. Это была тесная комната, где стояла лишь узкая кровать вдоль стены, а рядом горела масленка, освящающая помещение. Пройдя к ней, он стал внимательно рассматривать омегу: в мерцании лампы его волосы отливали золотом, но они были коротки, кудри шли ему куда лучше, губы были приоткрыты, показывая белый ряд зубов, наверняка таких же острых, как и его язык. Хоть свет и был слаб, но все же было видно синяки, что остались от ударов его кулака. Отвратительное зрелище, но он был того достоин. Проведя взглядом вниз, Эвен рассматривал россыпь родинок, что спускались от шеи к открытым ключицам. Слегка убрав одеяло, он также увидел огромную отметину от удара в живот. Если бы кто-то не толкнул его, то этот омега сражался бы до последнего, показывая свой характер. Это было видно ещё тогда, когда он поднёс меч к его груди и угрожал его людям. Бойкий омега. Это даже было интересно, очень интересно. Рассматривая омегу и дальше, Эвен понимал, что тот значительно отличается от других. В нём было что-то тёплое, словно внутри себя он нёс свет. На него хотелось смотреть и забывать обо всем на свете кроме него, хотелось касаться, проникая в каждую клеточку, помечая собой. В этот момент альфа не знал, что произошло, но ему захотелось провести пальцами по лицу омеги, что он тут же и сделал. Обведя щеку, он мазнул ими по губам, ловя судорожный вздох. Резко убрав руку, Эвен произнес: — В тебе нет ничего особенного, — сказав это, он вышел из комнаты.