Somnia

Друзья - это семья, которую мы выбираем себе сами.

Солнце нагревало землю чрезвычайно быстро. На улице осталась свежесть после ночного дождя. Своей маленькой ладошкой он крепко сжимал его палец. И вел, вел вперед. Только вперед. Бодрым и энергичным шагом. По залитой солнцем поляне. По нагретой земле. По траве. Зеленой, сочной. Он вел. И все было как во сне. Небо - сказочное. Воздух - чистый. — Знаешь, почему сны такие нелогичные? — говорит Рихард. Он топает следом. Грегор по-прежнему цепко держится ладошкой за его палец и ведет за собой, гордо вышагивая ногами в башмаках, влажных от росы, — Чтобы мы понимали, где сон, а где реальность, — Продолжает мальчик, послушно следуя за младшим братом. Его взъерошенные волосы блестят в утренних лучах солнца, — Когда мы живем во сне, то думаем - это действительность. И можем понять, что было не так, только когда проснемся. Вспоминаем, что видели во сне тигра на пальме. И нам понятно, что это был сон. Потому что тигры не бывают на пальмах. Понятно? Грегор… Ты слушаешь? — Я слушаю, — мальчишка не оборачивался. Рихард знал, куда ведет его брат по неотложному поручению отца. В сарай на конце лужайки. Прогнивший, старый. Излюбленный. Наполненный до отказа самыми разномастными вещицами, копаться в которых можно сутками напролет. — А если бы сны были логичные… Если бы мы видели там только то, что может произойти и в жизни… Тогда грань бы стиралась. Люди начали бы сходить с ума, — Рихард оттер пот со лба тыльной стороной руки. Утреннее солнце пекло не щадя. Мальчишки пыхтели, но не сбавляли шагу. Когда оба оказались в паре метрах от сарая, Грегор отпустил палец брата, разомкнув влажную ладошку, и помчался открывать дверь. Он не слушал про сны. В отличии от Рихарда, они не казались ему темой интересной и животрепещущей. В свои четыре года он в этом мало смыслил. Но Рихард, старший на пару лет, казалось, знал все. Сейчас Грегору было не до снов еще больше, чем обычно. Не терпелось обрадовать брата. Не терпелось показать два новеньких велика, перекрашенных из черного цвета в насыщенно-изумрудный баллончиком вонючей машинной краски. Велосипеды стояли посреди груды хлама. По-королевски непреклонно. Воинственно. Гордо, словно живые. И ни единая пылинка не смела на них осесть. Пылинка. Пылинка. Пылинка - комок микрочастиц, недоступных глазу. Внутри каждой пылинки заточена душа. Грань ломается. Что-то борется у него внутри. Противостоит. В пылинках ничего нет. Это нереально. Не правда. Все ложь... Фальшь. Это сон. Это… Мрак комнаты заполнил взор. Через плотно закрытые шторы пробивался свет. Неочевидный, искаженный багряностью ткани. Рихард закрыл глаза. Снова открыл. Это сон. Туман в голове рассеивался. Ему двадцать шесть. Нет, не шесть. Двадцать. Шесть. Это лишь сон…

Часть первая

Подвывало внутри. Как ветер за окном. Как вьюга. И щемило. Неприятно, тоскливо. Но совсем не больно. Он принял обезболивающее. В глазах будто песчинки застряли. Щиплет от сухости. От того, что смочить нечем. Внутри одинокая полость. Мрак. Усталость. Капли дождя крупнели. Зашептали листья на ветках деревьев. А небо напоминало о том, что мир брошен. Покинут всеми силами. Спущенный в низы, проваливается дальше в мглу каждый безбожный день. Рихард ступил в душевую кабину. Сухой и холодный кафель морозил ступни. Капли воды крупнели. Напор становился сильней. Туман в голове совсем рассеялся. Только внутри полость не заполнялась. Зато выло меньше. И тело становилось горячей. Когда снаружи тепло, можно ошибочно подумать, что внутри тоже теплота. Такая приятная самообманка. Время после сна - самое тяжелое. Трудно оклематься. Прийти в себя. Вспомнить, где начинается жизнь. Где грань иллюзий пересекает черту реальности. «Сны - это не сложно. Если ищешь путь к разгадке тайны, подумай, друг мой, лучше о дежа вю. Хотя и это имеет весьма простое объяснение. Трактовку снам же ты получишь в ближайшую минуту. Когда мы ложимся спать, усталые и изнеможенные, тела наши умиротворены. Мышцы расслабляются. Плоть спит. А мозг - нет. Наш мозг всегда бодрствует. А поскольку глаза твои закрыты, и звуки испаряются в безмолвной тиши, не доходя до ушей, мозгу нечего перерабатывать. Пищи нет. Оттого он рандомно перегоняет вспышки. Вспышками этими является все что угодно. Увиденное. Однажды услышанное. То, о чем ты подумал тринадцать лет назад. То, что спели тебе в прошлый день рождения. Тот, кого ты встретишь через девять лет. Да, милый друг, даже так. Мозг слабо, а все же связан путами с душою. Душа же запрограммирована. Все, что ты видишь во снах - извращения нашего серого вещества, выхватывающего вспышки - сейчас и впредь я буду называть их именно так - смешивая, перемалывая и создавая из них сон. У мозга в период его выработки есть лишь одно правило: сны не должны быть логичными. Но об этом и прочих аксиомах - на следующих страницах моего тракта о бессознательной активности.» Tractatus: somnia Парень спустился на улицу. В слабо зашнурованных желтых кедах, домашних шортах и серой толстовке, накинув на голову капюшон. Ветер больше не тревожил листву на деревьях. Но дождь продолжал идти. Большими каплями, грузно опускавшимися на темный асфальт. Размеренно, тяжело, в одном темпе. Так, словно они предупреждали, что накрапывать будут еще долго. Несколько часов. А, может, и всю неделю. Ты, мол, не переживай, друг. Если нужно куда-то идти - иди. Не дожидайся конца дождя. Одевайся теплей, бери зонт и иди. Потому как ждать придется очень долго. В одной руке Рихард держал кружку с кофе. Горячим, растворимым, со сливками. С пенкой и легкой карамельной отдушкой из-за молочки. Кружку парень поставил на асфальт. Несколько дождевых капель упали в напиток, пока он, присев, начал открывать металлическую белую шторку с маленьким замком внизу, закрывающую на ночь его лавчонку проката велосипедов на первом этаже собственного дома. Зябкость не пронизывала до костей, а лишь придавала приятную утреннюю свежесть. После горячего душа это был особенно бодрящий контраст. Потянув шторку наверх, парень открыл лавку с естественным громыханием створки, отдавая взорам редких прохожих свою небольшую коллекцию велосипедов. Всего их было пятнадцать. Одиннадцать взрослых, с прокрашенными спицами в флюоресцентный-салатовый, упругими, пару дней назад подкаченными колесами, два велосипеда - чуть меньше размером, но в целом точно такие же, как и «взрослые». И еще два, в углу - совсем маленькие, совсем не пользующиеся спросом ни у покупателей, ни у Рихарда. Оттого выглядели они несколько заброшенными и всеми забытыми. Пыль толстым слоем покрыла изумрудный окрас метала - кое-где отслоившийся, кое-где потрескавшийся. — До скольки сегодня? — в дверях показался грузный мужчина лет сорока. Лысый, неопрятно одетый, с такой же неряшливой щетиной и красными маленькими глазками, в которых тускнела усталость от бытия мирского. На его примере можно было убедиться в понятии «внешность обманчива». Рихард не знал в своем окружении человека более честного и добропорядочного, чем сосед по съему помещения. Хотя и не отрицал, что самые разномастные тараканы в его голове также имеют место быть. Ровно как и скелеты в шкафу. Кто, черт побери, не имеет право на собственные скелеты в шкафу?! — Сегодня не долго, думаю. Если не распогодится, — пожал плечами Круспе. — Ага, понимаю, — сосед почесал затылок, — В такую погоду любителей велоспорта не сыщешь. Ну, если полдник застанешь, приходи на пару сэндвичей, — махнул он перед тем, как выйти. И, уже скрывшись за углом, громко добавил, — Сегодня с грибами и сыром. Парень улыбнулся. Ни то грустно, ни то задумчиво. Ни то все вместе. Забегаловка «У Боба» была самым лаконичным, красноречивым и говорящим названием, отражающем всю истину. Сэндвич бар в стиле семидесятых. Лакированные красные высокие стулья. Стойка. Пудрово-розовые стены. Самая любительская поп-музыка в колонках. И даже стеклянные фужеры с мороженым на десерт. Обязательное условие - ванильные сливки и вишенка сверху. Что может быть примитивней и очаровательней. Пожалуй, «У Боба» могла иметь заслуженный успех и хорошую репутацию. Но ведь знаете, как оно бывает… Открылось не в том месте. Не тем человеком. Не в то время. И вообще не в той жизни… Если не сказать, не в той вселенной. По классике жанра, неудачники Бобы никогда не добиваются успеха. Такое уж это имя. С баром тоже понятно. Как корабль назовешь, так он и поплывет. И даже если Бобы делают что-то оригинальное и просто классное, всегда найдутся какие-нибудь стильные Чарльзы с аккуратными черными усиками и шляпокой-котелком - тоже, кстати, черной - которые откроют такое же заведение «Амаретто» на самой популярной и молодежной улочке города. И там-то отбоя от клиентов не будет. Потому что сливок на мороженом - чуть больше, вишенка - вкуснее, а сэндвичи, пусть и дороже в три раза, зато тунец в них пропитался соусом сильней. И выглядит все это красивей. За этими мыслями Рихард смочил машинную тряпку в раковине и принялся протирать велосипеды. Прохожих было мало. Он время от времени поглядывал на улицу без особого интереса. Пахло вкусно. Дождем. Монотонный шум действовал очень успокаивающе. Лавка больше походила не на магазин, а на гараж. Открытый, без дверей. В собственном жилом доме. Максимум комфорта. На улице шлепнулось тело. Но это только показалось, что шлепнулось. На самом деле упало. Поскользнувшись на мокрых асфальтобетонных плитах. Рихард резко повернул голову ровно на той секунде, когда ноги съехали вперед, а худое тело, дав небольшую оттяжку назад, грохнулось на спину со звуком смачной пощечины ладонью великана по земле. — Эй, — мокрая тряпка, оставленная подскочившим Круспе, упала на пол, рядом с колесом велосипеда, — Эй, Парень, ты жив?! Тело молчало. Только подбежав к нему и ощутив, как мгновенно промокают черные взъерошенные волосы, Рихард побледнел в лице. Мальчишка, лежавший навзничь в ломанной позе, не подавал признаков жизни. Голову его окантовал ореол густой и темной, почти черной крови. Капли дождя падали на ресницы, туманили взор. Этот вид крови, это худое тело светловолосого паренька, на вид которому не было и двадцати, это безлюдная улица и редко проносящиеся машины, из-под колес которых с шумом исходил фонтан… Это словно укол, впускающий адреналин в кровь. Стрессовая ситуация, заставляющая сердцебиение сначала учащаться, а потом замирать. Чтобы не мешалось. Ситуация, когда мозг включает активность в два раза большую, чем использует в повседневной жизни. Ситуация, когда все движения становятся быстрыми, четкими и решительными, словно Круспе каждый божий день находил у своей лавки человека на черте жизни и смерти. Он набрал скорую. Опустился на колени, зажал юношеское запястье в руке. Пульса нет. Нет. Есть. Пульс есть. И дыхание есть. Скорая едет. И пульс есть… Значит, все хорошо. Будет только лучше, а пока просто хорошо. Сердце бьется - это главное. И к черту кровь. Рихард всматривался в белое лицо, вымоченное дождем и по-мертвецки блестящее. Опустился на колени, коснулся его белых волос, взъерошенных еще сильней, чем у него самого. Дотронулся кончиком пальца до мочки уха. Призрачно провел по маленькому металлическому колечку в нем. Еще раз запустил руку в его волосы. Добрался до затылка, чувствуя липкую, еще не остывшую кровь на коже. Приподнял голову парня. Чтобы не пачкалась. А, впрочем, черт его знает, зачем. Рихард не понимал. Сознание отключилось. Он продолжал всматриваться в лицо, время остановилось. Почему дышать так тяжело?!