Somnia

Есть некоторое наслаждение в слезах. (с) Овидий

Он мог видеть звезды там, где их нет. И мог чувствовать запах горячего слоеного теста в пяти километрах от пекарни. Когда мать садила его в маленькую металлическую ванну и мылила мочалку, он начинал петь. Потому что родители делали так же, заходя в душ. Маленьким, ломающимся голосом ребенка. Неправильно произнося слова, шепеляво, не выговаривая букву «р», Грегор начинал громко петь самые взрослые песни своим самым детским звонким голосом. Отчаянно, самозабвенно. Словно он был оперным певцом перед полным залом зрителей-обожателей, скандирующих ему после каждой исполненной строчки. И, затаив дыхание, ожидавших вступление новой серенады. Они ехали медленно. Но, казалось, чертовски быстро. На каждом бугре подпрыгивали, больно отбивая мягкие места. И это лишь раззадоривало. Велосипеды для них неслись мягко, стремительно, совсем по-взрослому. А мальчишки были самыми настоящими профессионалами своего дела. И мать ими будет гордиться так сильно, что слезы выступят в уголках ее блестящих глаз. Ведь время - так быстротечно. Кажется, пару недель назад у Рихарда прорезались последние зубы. А Грегор напоминал маленькое красное существо неопределенного пола. С тонкими хрупкими ручками, сильно выделяющейся на лице пуговкой-носиком, реденькими светлыми волосиками на голове и крохотным телом в пеленках. Да, мать определенно прослезится. Ее дети энергично исполосовывали вдоль и поперек поле у дома. Она изредка следила за ними, поглядывала в окно и попутно занимаясь готовкой. Спагетти из твердых сортов нельзя разваривать слишком сильно. В конце концов, это твердый сорт. Они должны оставаться эластичными и упругими, сохраняя пшеничный привкус. Но спагетти разваривались чертовски быстро. Слишком сильно набухали. Становились больше. Шире. Еще длиннее. Словно одна большая кишка. Сотни гигантских змей на дне кастрюли, извивающие белесым телом и ползущие наверх, желая выбраться из тары. Быстрее. Больше. Шире. Быстрее. Больше. Почти наверху. Кровь прилила к голове. Чувство мерзости вырвалось изнутри тошнотой. Рихард открыл глаза, тело охватил мандраж. Ненормально, бешено. Вчерашний поздний ужин рванул обратно через рот, обжигая горло. Глаза слезились. Тело еще какое-то время колотило, но лихорадка исчезла. А потом лишь озноб. «Если возникает ощущение, будто сны обходят тебя стороной - не верь чувствам своим. Если неделю, месяц, а то и год ночи твои проходят в забвении - не верь чувствам своим. Сны снятся каждый день. Безотрывочно. Каждое мгновение нашего пребывания в царстве Морфея. Пришел я к этому выводу после того, как принялся записывать его - безумный, хаотичный источник вдохновения. Сначала мне, признаюсь, было тяжко. Потому что вспоминать по утру удавалось совсем мало, а порой и десятая часть рассеивалась. Ум и память мои лихорадочно силились выцепить хоть кусочек. Когда сюжеты становились совсем бессвязными, я прозябал в уныние. Ночь моя проходила напрасно. Но с практикой приходило умение. Чем больше страниц я заполнял в своем ежедневнике, тем более подробными и разборчивыми становились иллюзии. В памяти моей вырабатывалась абсолютно неожиданная сила, словно потайная дверца открылась и взору предстало скрытое. После десятка первых записанных снов я осознал совершенно четко, насколько они при всей своей нелогичности, незавершенности - настоящие, живые и имеющие почву. Каждый элемент я связывал с определенным из моментов, произошедшим в реальности совсем недавно или порядочное время назад. Я связывал их со своими трудностями, с неуверенностью в том или ином деле. Со своими внутренними демонами. После двадцати записанных сновидений я ясно понимал причину появления этого, казалось бы, абсурда в моей голове. Следить за собственным подсознанием в, так скажем, „нерабочее время“ было увлекательно и необычно. Наблюдения эти имели свойство меня затягивать в свою пучину. Кое-что становилось более скрытым и завуалированным, чем казалось изначально. Кое-что прояснялось, словно свет дневной проливался в темную комнату, озаряя лик вещей. » Tractatus: somnia. 2 Дерево вкусно пахло. Согнувшись за столом в своей маленькой мастерской, с очками на носу и торчащим во все стороны черным ежиком на голове, Рихард выжигал рисунок на бруске, в будущем который должен был превратиться в опорную часть хэнд-мейд светильника. Лампочка горела тускло, продолжал накрапывать дождь. Парень оставил окно открытым, чтобы слышать шум капель. Вместе с чарующим запахом прибитой к земле пыли в комнату проник еще один посторонний - запах яичницы с беконом. Прямиком с кухни Боба. Смеркалось. Чай оставлял отдушку бергамота и вкус терпкой горечи на языке - приятной, серьезной, согревающей. И хотя на мгновение Рихарду показалось, что вечная полость внутри уже чем-то заполнена, хотелось пить его большими глотками. Проблема заключается в том, что мы мало концентрируемся на деталях. Постоянно преследует навязчивая мысль, что проживаешь недостаточно насыщенную жизнь и дышишь не полной грудью. Но ведь человек и не акцентирует внимание даже на такой мелочи, как собственное дыхание. Зря. Мы можем дышать глубоко, вдумчиво и осознанно. Но у нас нет на это времени, его отнимает будничная рутина. Постоянно заняты. Постоянно о чем-то думаем. О чем-то. Но совсем не о том, о чем следовало. Вспомните. В детстве люди наслаждаются жизнью намного сильнее и отчетливей. И качество наших жизней пропорционально росло. Будучи детьми, мы не задумывались о будущем. И почти не вспоминали прошлое. Наши мысли оставались на потоке текущего дня. Всегда. Мы уделяли внимание тому, чем занимались в данную минуту и секунду. Оно отчетливей врезалось в наши умы, так считал Рихард. Сейчас вы ни за что не вспомните, как ужинали три недели назад. И чем. Зато иногда в головах сверкает молнией воспоминание из глубокого детства. И воспоминание это совершенно обыденное: лопаточка в песочнице; прогулка с мороженым; ковыряние ранки на колене перед сном. Почему так?! Потому что тогда, чем бы мы не занимались, мы отдавались этому полностью - со всеми нашими мыслями и со всей увлеченностью. Круспе очень хотелось жить так, как живут дети. Он не отвлекался. Его руки отточенными движениями, но очень трепетно выжигали рисунок на дереве. Ладонь крепко и уверенно сжимала станок. Вдохновение ощущалось в каждой линии. Оно наполняло его, придавало вкус жизни. И даже сердце стучало энергичней, а чай становился ароматней. Через минуту парень понял, что выдохся. В кружке ничего не осталось, последний глоток был сделан пару минут назад. На улице совсем стемнело, тусклая лампочка давала приятное освещение для того, чтобы расслабиться в кресле и послушать музыку под стопку виски, но не для того, чтобы портить зрение сильней и продолжать оформлять брусок. Виски не пьют быстро. Виски смакуют. Сначала оно лишь обжигает язык, небо и десны. И лишь спустя минуту начинает проявляться загадочное, почти магическое послевкусие. Круспе снял прямоугольные очки. Отложил станок. Виски пить совсем не хотелось. И он, накинув ветровку, поехал в ближайший ирландский бар на своем велосипеде. Через лужи, в которых бликовали ночные фонари, вобравшие в себя всю силу света, через одиноких прохожих под зонтами, через мертво застывший городско пейзаж и шум дождя, в котором замыкалось, абсолютно намертво глохло все живое, всецело отдавая атмосферу на растерзание природе. *** — Это сейчас мода такая?! — Мода? — Да. Думать, что все на этой планете стекается в одну единственную точку, в один эпицентр вселенной - человека. Причем, не какого-то далекого от тебя левого чувака. А вот в тебя. Прямо в тебя все и стекается. Ты - сама жизнь. Точка отсчета всех событий. Это мода?! Из разряда взмаха крыла бабочки?! — Парень, тебя нехило развезло. Я понимаю, — бармен качнул головой. Его блестящие черные усы были закручены точь в точь, как у Дали. Словом, модник. — Ни черта ты не понимаешь. Это какая-то дикость. Мы отдалены друг от друга. Слишком отдалены. Все люди. Даже те, что сейчас в этом баре… Все абсолютно фальшивые. Лживые. Их личина спрятана глубоко внутри. Гниет там в потемках. Зачем люди прячут все настоящее глубоко в себя?! Это же неправильно. Здесь ни с кем не поговоришь по душам. Все, как это правильно говорить... мм... фейки. Гадкие, — он пригубил медовухи из пинтовой кружки. Оставалось на пару глотков. А потом заключил, — Блядское поколение. Несите следующее. — Знаешь, что я отлично понимаю? — сказал Дали. Парень промолчал. Потом все-таки добавил. — Мне не интересно. — То, что медовуха - коварная женщина. Легкая чертовка, знаешь ли. Когда пьешь ее, кажется, словно это лимонад. Детский сад какой-то. Ну как от нее можно опьянеть?! Вот именно. — Мне не интересно. — А выпил пинту, встал на ноги и хоп - валишься. Язык заплетается. В стороны качает, как корабль на волнах. — Мне не интересно. — Иди-ка ты, парень, домой. Отоспись. Дали отлично понимал, какая опустошенность была внутри собеседника. Работая барменом, ты становишься Хароном - проводником душ в царство мертвых. Люди, оставив все надежды и веру на причале, ступают в твою шаткую лодку, и только в их зрачках плещется последний огонек жизни вместе с вечным огнем бездны Аида. Но не будет же перевозчик душ обсуждать с ними вся тягости бытия мирского, оставленного за бортом. Во всяком случае, не будет этот перевозчик. Бурча под нос что-то о дискриминации чистых, искренних и настоящих, мужчина лет тридцати, протерев рукавом влажные губы, скривил раскрасневшееся лицо и встал с барного стула, неровной походкой направляясь к выходу. Он, видимо, пришел к выводу, что ему еще не пора. Рихард сидел рядышком. И безучастно поглядывал на маленькую площадку у двух больших колонок, где самозабвенно отдавались танцам группа молодежи. — Еще одно? Дали махнул головой на опустошенную бутылку крафтового пива «маракуйа». — Нет, спасибо. Настроение отвратительно говеное. — Ну я потому и спрашиваю, — пожал плечами бармен, надраивая вторую минуту полотенцем бокал. — Пойду-ка и я домой, — выдохнув, произнес Рихард, вставая и забирая ветровку со спинки стула. Нахождение в «айриш паб» было самым бессмысленным завершением вечера. Когда тебе плохо, бесполезно искать утешение в окружающем пространстве. Если на душе тяжко, тяжесть никуда не денется, как ты не крути. В такие часы намного легче завернуться в одеяло и крепко заснуть. — Совсем раскис, приятель, — отозвался Дали, принявшись за другой бокал. — Да, — согласился парень, — И этот чертов дождь. — Не любишь дождь?! — Люблю. Ты себе даже представить не можешь, насколько. Бывай. Каждый шаг давался с непреодолимой меланхолией и апатией. Домой не хотелось. И на улице оставаться не хотелось. Зыбкая безысходность. Прострация ночного мрака. Зябкости и влаги. Тревога одинокого бытия. Вдалеке, через глухой вакуум прорвался звук сирены. В ногах гудела тяжесть, а тело продрогло. Он мог видеть звезды там, где их нет. И мог чувствовать запах горячего слоеного теста в пяти километрах от пекарни. Когда мать садила его в маленькую металлическую ванну и мылила мочалку, он начинал петь... Рихард мотнул головой, поежился. Сны его изматывали. Навязчивые. Костью в горле стоящие. Камень в ботинке. Заноза в заду. Клещ на коже. Дуло пистолета у виска - вот что такое сон. Смертный приговор, подписанный в бессознании. Легкое покалывание защипало в глазах, насморк усилился. Или не насморк. Парень напрягся всем телом, мысленно выстраивал вокруг себя щит. Непробиваемый ореол. Оберег от трещины. Внутри тела жило что-то живое. И оно самотерзалось, выло. Временами - меньше. Временами - совсем мучительно. Как конь со сломанной спиной после неудачной скачки, которого надо бы пристрелить. Ничего с ним уже не поделаешь, сломанную спину не вылечишь. Да ведь жалко. Рука трясется, палец курок спустить не может. Все в мире идет по накатанной дорожке. Один раз не пристрелил - не пристрелишь и второй. Стоит только отворить одну дверь, и ее не запереть. Рихард остановился в паре шагов от дома. Осязание реальности, вырвавшее из мыслей, потихоньку восстанавливалось. Через плотную стену ледяного ночного ливня, вымочившего Круспе до нитки, был различим темный, абсолютно статичный и неподвижный силуэт худого парня, день назад разбившего голову ровно на том месте, где он стоял.