Somnia

«Во время снов, тело нормально человека, не пораженного психическими расстройствами и заболеваниями, парализует. В научной терминологии это свойство описано как «предохранитель», гармонично созданный для того, чтобы существо разумное в потоке сна себе не навредило. Люди, страдающие лунатизмом, имеют также неисправный механизм предохранителя. Состояние перед последней стадией погружения в сон может сравниться с состоянием медитации: человек по-прежнему может себя контролировать. Себя и поток своих мыслей, протекающих в более медлительном режиме. Наблюдениями своими, кои начались с раннего детства, я достиг некоторых важных открытий. Но обо всем по порядку. Сейчас мне бы хотелось поведать о содержании. Как я сказал, сны - смесь вспышек, рандомно выбрасываемых и объединяемых мозгом. Чаще всего вспышки эти носят напряженный, тревожный или запретный характер. И лишь изредка нам снится сон совершенно спокойный, умиротворенный, в котором находимся мы, словно на половину погруженные в субстанцию. Вроде теплой воды, соотносимой с температурой нашего тела. Не остывающей. Такой, которую перестаешь ощущать уже на пятой минуте своего пребывания в ней. Tractatus: somnia 3

05:59

Рихард отложил ручку, потерев глаза и подыскивая слова в голове. На улице светало. «Иногда я понимаю, что исчерпал себя. Начинаю перечитывать старые работы и совсем прихожу в уныние. Мысль не идет в голову. Никак. Ни под алкогольным опьянением, ни под серьезным сосредоточием чистой головы… Никак. Совершенно. А если что-то и идет, то все сухое, как ничем не пропитанный бутерброд с пресным сыром и черствым хлебом. Такое прожевать-то тяжело. А проглотить и вовсе отвратительно. Вот и мой трактат. Сейчас за что бы не взялся, оно оказывается в помойке.» Вдруг вместо пакта на бумагу стали изливаться мысли. Легко, как чистосердечное признание. Отрезвляющие и освобождающие. Раздрабливающие по кусочку отягощающий камень внутри. Парень никогда не вел исследование на компьютере, представляя глас рассудка лишь себе и доверяя листу бумаги. Попробовать переключиться на текстовый документ ноутбука стало бы настоящим выходом из зоны комфорта. За монитором он ощущал себя еще более неуверенным. Постоянно возникала мысль, словно текст способен просматривать кто-то посторонний. Совсем обнаженный сидишь. Все мысль напоказ, душу выворачиваешь. А за тобой наблюдают и смеются. Такой вот в душу плевок. Круспе откинулся на спинку стула, восстанавливая в памяти туманные отрывки ночи. Дождь тогда стал ливнем. Разъяренным, мощным, почти тропическим. Он извергался на город, словно Зевса наказание. С трагедией и возникающими мыслями о кончине Помпеи. Какое-то стихийное бедствие. Внутри было тревожно и беспокойно. От раскатов грома сердце, перенеся укол, уходило в пятки. Холод был совсем не летним. И даже не сезонным. Ледяные брызги от капель рассеивались по всему балкончику, попадали на лица. Но закрывать окно совсем не хотелось. Первое время Рихард говорил осторожно, боясь спугнуть своего незваного и одновременно очень желанного гостя. О чем беседовали, уже и не вспоминалось. Знал только, что говорили тихо-тихо. Почти шептали. Доверительно, искренне. Обо всем и ни о чем. Без напряжения и неловких пауз, разговор протекал как самое естественное, что могло быть в этой жизни. То, о чем не нужно думать. Он не думал. Поэтому не помнил.

01:13

Пауль был мотыльком в ночи. Он запорхнул в открытую форточку и беззвучно хлопал крылышками над спящим парнем. Пока мотылек оставался в комнате, Рихарду снились только чудесные и мирные сны. Но стоило мотыльку улететь и над головой парня повисала грозовая туча. После совместно проведенного полу часа с кружкой чая в руке, молодой онейролог немного расслабился. Он понял, что этой ночью мотылек никуда не улетит. И вдруг почувствовал себя дома. Спустя много лет одиночества, самокопания и скитания в лабиринтах собственной души, он снова услышал лай соседской дворняги. Запах матери. И пыль гаража. В глубине души Круспе отчетливо понимал, что является причиной его дежавю. Он обернулся и взглянул на Пауля. Парень, поджав к себе ноги и слабо обхватив их руками, уткнулся носом в ткань шерстяного пледа - пончо с глубокими и насыщенными цветами: доминирующий космическо-синий, горький шоколад и спелая вишня. Рихард рассматривал лицо, замершее в безмятежном спокойствие. Рассматривал и понимал, что происходящее - не эфемерное облако, задымившее разум. Это тяжелое и массивное одеяло, накрывшее его с головой, снять которое без постороннего вмешательства решительно невозможно. То, что светловолосый парень оказался перед его домом, не было ни случайностью, ни стечением обстоятельств, Круспе знал это. И, главное, он это чувствовал всем своим сердцем, которое замирало при одном взгляде на мальчишку. Собственный рассудок в эти моменты что-то таинственно и очень размыто нашептывал. Ни слова нельзя было различить из монотонного шума. Но суть казалась ясной. И она пугала своей мистической составляющей. Мраком стояла картина «комната в ночи». И только мерное дыхание в кресле - постороннее, но звучащее как совсем знакомое. Мотылек заснул. И Рихард вслед за ним. *** Колеса делали обороты живей и резче. Ладонь мягко легла на руль, а пальцы съехали на тормоза. Старший Круспе давно сидел на велосипеде. Настолько давно, насколько ему позволял его небольшой возраст. Тяга к езде случилась совсем рано и, кажется, умение ездить далось матерью-природой. Мальчик слился со своим велосипедом в единой целое и с тех пор рассекал на нем по всему пригороду. Чего нельзя было сказать о Грегоре. Велик давался ему не так легко. Тронуться без чьей-либо помощи он смог после классического сюжета: через разбитые колени, сорванную цепь двухколесного коня, сколы на раме и сломанные спицы. Ноги Рихарда в гармоничном темпе крутили педали, он проворно обогнал младшего брата и, пронесясь мимо, попутно набирая скорость, прокричал: — Догоняй! За спиной послышалось стремительно отдаляющееся детское сопение. Усердное и отчаянное. — Нет! Стой! — голос Грегора был если не жалким, то очень плаксивым. — Догоняй! А потом - я тебя! — крикнул Рихард, оборачиваясь. Лицо брата было красным от напряжения, а глаза блестели и блеск этот со всей его душераздирающей жалобностью замечался даже на большом расстоянии. Трава в росе блестела. Запах свежего утра пьянил. Круспе снимает руки с руля. Сначала одну. Оборачивается, желая увидеть, что брат следит за его демонстрацией умелой езды. Размыкает пальцы второй руки, держа скорость и самонадеянно балансируя на двух колесах. Велосипед несется вперед, но уже не так отчаянно, потихоньку изворачиваясь змейкой под прессом подвижного тела. Грегор замечает это и понимает: это его шанс! Единственный шанс догнать и обогнать старшего брата! Со всей решительностью он стискивает пальчиками руль и давит на педали с удвоенной силой, хотя мгновение назад казалось, что он выжимает из себя все возможное. Карминовая футболка, обтягивающая крепкую мальчишескую спину Рихарда, маячит впереди, как алая тряпка для быка. В голове остается один маяк. Только одно желание. Догнать. Обогнать. Показать, что он тоже способен. Забрать золотую медаль себе. Это слишком важно. Это не игры. Грегор понимает, что это статус, определяющий их дальнейшую жизнь. Утренний пейзаж по бокам сливается в одно сплошное нечто. Мальчишки были, должно быть, уже далеко за пределами сада. Он не ощущал ног. Знал, что они работают по инерции, хотя это слово было ему еще не знакомо. Нет, ног больше не было. Тела тоже. Пальцы до безумия и онемения сжали руль. Чувствовался лишь слезоточивый ветер на коже, в волосах и ушах. И виднелось красное пятно впереди. Последняя яростная вспышка, последний рывок. Последняя мысль в голове маленького Грегора, раззадорившегося не на шутку. Эта мысль была о сладкой победе. Она промелькнула искрой в тот момент, когда Рихард резко затормозил. Он вдруг понял, что баловство зашло слишком далеко, и прекращать его нужно было немедленно. Парень, уже пересекший дорогу, был готов самодовольно объявить Грегору о своей очередной победе. И, обернувшись, увидел его совсем рядом. Намного ближе, чем предполагал. На долю секунды его поразила скорость, которую выжал мальчишка из своего детского велика. Он улыбнулся краешком губ, а в следующее мгновение в пространство врезался визг шин. Совсем не велосипедных, а больших машинных шин. И из пустоты появился черный джип, словно вылетевший из параллельного мира через портал. Оглушительный треск, от которого все внутри сначала сжалось, а потом перевернулось вверх дном. Перед глазами смерклось. Загустело в дыму и перемешалось. Секунду назад Рихард видел, как тело младшего брата, казавшееся крохотным на фоне машины, подлетело в воздухе, с мощным ударом свалилось на капот и сразу сползло на тротуар, оставив такое странное, ранее невиданное и абсолютно неестественное черно-багряное пятно. Агония и мандраж волной окатили остолбеневшее тело Рихарда. Его колотило крупной лихорадкой с дьявольской силой. Ни одна конечность не слушалась. Он больше не управлял телом. У него слетел предохранитель. На минуту парень стал наркоманом, который ввел передоз героина внутривенно. Изо рта - пена. Из носа - кровь. Из глаз - слезы. Чьи-то пальцы очень сильно сжимали его плечо. Но почти не чувствовались. Лихорадка достигала пика. Любой врач знал, что в таких ситуациях спасти наркомана было задачей из разряда нереальных. Миссия невыполнима, так сказать. Сердце не вывозило и останавливалось в течении следующих десяти секунд. — Хватит! Хватит, прошу тебя! Пальцы на плечах смыкались сильней. Дышать становилось нечем. — Умоляю, остановись! Пульс участился до пульса человека в состоянии «падающего лифта». Отсчет от десяти давно пошел. Шесть. Четыре. Два… — Проснись, Рихард, проснись, пожалуйста! Вспышка молнии осветила небо ярким заревом, раздался душераздирающий треск грома. Отблеск грозы мелькнул в черных расширившихся от ужаса зрачках Ландерса. Тело, которое он пытался вывести из сна, вдруг напряглось одним большим сокращением мышц. Послышался отчаянный спазматичный вздох Рихарда, пришедшего в себя. Все его лицо было мокрым от слез. Парень, сжавшись в эмбрион, все еще не понимал, где пересек чертоги яви. Дыхание срывалось, и только звук рыданий наполнил безмолвную тишину комнаты во мраке.

ЭПИЛОГ

05:59

Утро было холодным, но сухим. Сезон дождей прекратился. Нет, не сделал паузу. Прекратился. Круспе чувствовал это. Дышать стало свободней и одновременно тоскливей. В душе повисла грусть вечного романтика. Небо казалось высоким и таким же холодным, как воздух. На бледной синеве льда пером легла нежная, почти призрачная прослойка розовой ваты. Птицы летали высоко над городом и с упоением перекрикивались, провозглашая начало нового дня. На часах - шесть утра. Чудеснейшее время, если некуда спешить. Прилив бодрости, сил, неги и любви ко всему живому. Хотелось чем-то себя непременно занять. Провести время с пользой. Сделать то, на что в повседневной жизни не хватает времени или желания под гнетом бытовой серости и систематичной однозадачности. Сейчас было не так. Ясно ощущалось вдохновение. Хотелось выпить воды, принять контрастный душ, выйти на балкончик и, настежь открыв форточку, пригубить сливочного кофе. А потом позавтракать чем-нибудь другим. Чем-то вкусным, красивым, полезным. Хотелось пойти и, в конце концов, сделать зарядку! Да, сезон дождей закончился. Определенно, закончился. Небо расчистилось и впервые за долгое время, проснувшись пару минут назад, Рихард сделал это не в холодном поту. Он встал бодрый, со свежей и проветренной головой. Ничего не угнетало. Хотелось просто жить. Так же легко, как звучит это слово. Доступное и одновременно волевое ЖИТЬ. Пауль, начав сопеть чуть шумней, натянул пончо выше, чтоб оно закрывало худые плечи от утренней прохлады. Но уже через пару секунд сонно открыл глаза. Первая картина - лицо Рихарда, улыбающееся сдержанно, но отчего-то очень ласково. По-братски, что ли... Он потянулся и, наконец, растянув улыбку шире, сказал: — Как на счет пары сэндвичей от "У Боба?!"