Гербарий из сухоцветов

Клэри сладкая до приторности, тягучая, на зубной эмали отдающая этой ужасной сладостью. Клэри — карамель; плавленая и переплавленная сотни раз. Когда-то сладкая и приятная, сейчас пережженная, в мелкую крошку стертая, с едва заметными намеками на ту, какой была. С тусклыми рыжими волосами, с глазами зелеными, в которых блеск все реже и реже. Слишком сильная, чтобы расплавиться и окончательно сгореть; все меньше и меньше на себя похожая. У нее на руках слишком много шрамов, слишком много рваных полосок, не ей оставленных; у нее пара порезов от ножа на ребрах. Дышит сквозь зубы, челюсти сжимает крепко и смотрит перед собой четко, запрещая себе рыдать, запрещая себе мыслями возвращаться обратно снова и снова. Шаги уверенные, пальцы в кулаки сжатые. Клэри фамилия Моргенштерн претит, она мысленно все еще повторяет «Фрэй, Фрэй, Фрэй…» как будто это может спасти ее, как будто может что-то поменять. Волосы мокрые, остатки туши по щекам растекаются. Дождь усиливается, раскаты грома на периферии по ушам бьют, она руки к груди прижимает, плотно складывая их друг на друга, шаг ускоряет, свитер неприятно к коже липнет. Клэри стойкая и выдержать может многое; вместе с раскатами грома слышит собственный треск почти до основания, кулаками струи воды с лица утирает, новые появляются сразу же. Запутавшаяся, глупая девчонка, что впервые в жизни, кажется, не справляется. Нет, абсолютно точно не справляется. Чувствует отчетливо и понимает за грудиной, что ее срывать начинает. В ботинках вода, джинсы к ногам прилипают, она носом хлюпает — осталось лишь простудиться для завершения картины. Дождь усиливается, становится еще темнее, когда она открывает дверь в подъезд, наконец ныряя в здание. У нее лишь ключ от подъезда, этаж вспоминает с третьего раза, дважды выходит не там. С нее вода на пол льется, пальцы трясутся, когда она на звонок нажимает дважды, спустя пару секунд еще один раз. Истерики нет, слез нет. Есть только какое-то нетерпение, желание попасть внутрь скорее, как будто ее кто-то преследует, как будто ей в спину смотрят постоянно чужие глаза. Думала, что никогда не придет сюда. Думала, что никогда не воспользуется чужим предложением, брошенным где-то между других фраз в разговоре. Последнее время она слишком часто ошибается, совершает ошибку за ошибкой. Последнее время кажется, что она осталась одна, что нет совершенно никого, кто может ей помочь. Она уже палец в третий раз заносит над звонком, когда дверь открывается. Изабель дверь открывает с непониманием во взгляде, с долей удивления — и немного напугано? — Клэри? — спрашивает, рукой в дверной косяк упирается. А Клэри оглядывается по сторонам, дверь оценивающе оглядывает; она никогда не спрашивала, почему вдруг Институт стал недостаточно хорош, почему вдруг Лайтвуд решила съехать в квартиру несколькими кварталами дальше. — Что случилось? Ты в порядке? Голос чуть подводит, несколько хрипит и ломается в падающую вниз истеричную интонацию. — Можно я войду? Изабель дверь толкает в сторону, впуская ее внутрь, мямлит едва разборчивое «конечно», у Клэри руки трясутся слишком ощутимо, она боится, что еще немного, еще совсем чуть-чуть, а потом слова польются сильнее, чем вода с ее волос и одежды. — Проходи на кухню. Я посмотрю сухую одежду для тебя. Ливень просто отвратительный сегодня, ты в своем уме вообще гулять под таким? На кухню Клэри идет как на ватных ногах, хорошо еще, что из ботинок вылезла в коридоре. За словами Изабель слышен холод; подругами в полном смысле слова они все равно никогда не были. И почему-то сейчас именно эта квартира, именно эта девушка кажутся единственным способом спасения. У нее спасательных кругов не осталось, у нее лимит исчерпан давно. А в голове стучит, что не гуляла она. Не гуляла. Бежала. Бежала от того, от чего убежать не может; никогда не сможет. Изабель что-то говорит про то, что она может взять в холодильнике все, что захочет, а потом удаляется в коридор, скорее всего в другую комнату. Клэри мокрыми насквозь носками по полу, скользит, чуть не шлепается на задницу на кухонной плитке, на темно-сером полу, за дверь холодильника цепляется. Дверцу открывает и тупо взглядом по полкам скользит; есть вряд ли вообще хочет, но желудок предательски урчит. Утро, слишком рано, часов шесть нет еще, наверное. Ей и в голову не приходит спросить, почему Изабель полностью одета, почему на ней макияж идеальный, почему она так долго дверь открывала. Та возвращается быстро, Клэри шаги слышит, взглядом все еще в холодильнике, почти полностью за дверцей скрываясь. У нее мания преследования развивается, когда она слышит — а слышит ли? — другие шаги. Более тяжелые, совершенно не похожие на шаги Изабель. Клэри напрягается моментально, каждой мышцей, пальцами в ручку на дверце впивается так сильно, как только может. Как будто холодильник ее спасет. До того, как заставляет себя выглянуть из-за холодильника, отчетливо слышит мужской голос. — Доброе утро. — Прекрати, мы не одни, — шипит Изабель. — У нас Клэри. И когда она все же выглядывает из-за дверцы холодильника, то замечает Алека, стоящего в одних спортивных штанах за спиной Изабель, взгляд быстро цепляется за то, как он выпрямляется — пару секунд назад его лицо, должно быть, было на уровне ее шеи — и руки резко от нее одергивает. Алые губы младшей Лайтвуд изгибаются в широкой улыбке, Клэри взглядом прикипает к темному взгляду старшего Лайтвуда, непроизвольно на шаг назад отступает, дверца холодильника хлопает, она вздрагивает. У нее почему-то в голове пазл собирается слишком быстро. Сразу становится понятно слишком многое; и квартира эта, и куча деталей незначительных вроде бы, и все откладывается темным отпечатком от ее собственной жизни. Он обходит сестру, всего пару шагов в сторону Клэри делает, она напрягается слишком заметно, ноздри раздувает, дышать пытается более-менее спокойно. — Одно слово с твоего языка, — звучит вроде спокойно, звучит со слишком отчетливой угрозой, — и я придушу тебя, поняла меня, Фрэй? Она ведь его не боится, она ведь его знает, хорошо знает. Знает, что давно прошел тот период, когда он и правда ненавидел ее до такого состояния, что и правда мог бы головой к стене приложить. Клэри моргает, на секунду ей кажется, что она собственного брата видит. Ее передергивает. Изабель выдыхает где-то слишком далеко: — Алек, прекрати, — почти со смехом, слишком жизнерадостно, — Клэри никому и ничего не скажет. И вообще, не надо ее пугать. Она взгляд на нее переводит, когда Изабель ладонями по плечам Алека скользит, когда они оба взглядами пересекаются, а та улыбается слишком довольно, слишком счастливо. Тогда Клэри и узнает, что между Лайтвудами что-то происходит. Чуть позже понимает, что это «что-то» вполне себе понятное и явное, что происходит это давно, что она, кажется, не единственная, кто руками и ногами связанная со своим старшим братом. У нее в голове не укладывается сначала, она давится словами о том, что Алек же гей, когда остается наедине с Изабель, так и не произносит этого вслух. Она путается во всем слишком сильно. И сбегать к ней начинает чаще, мысленно сравнивая себя с ней, мысленно сравнивая себя и Себастьяна с ней и Алеком. И почему-то видит все в аморально окрашенных тонах, видит слишком много схожего. С того момента Клэри начинает замечать, что она боится Алека. По-настоящему боится. До паники. Каждый раз, когда на него смотрит, видит Себастьяна. А они ведь внешне ничем не похожи: ее брат ниже ростом, у него фигура более субтильная, глаза черные и волосы слишком светлые; брат Изабель выше на полголовы точно, у него глаза светло-карие, волосы черные, а на нее он смотрит спокойнее в несколько раз. Пристально, но все равно спокойнее. За радужкой глаз Алека двойного дна, что может в любой момент провалиться, нет. Она за барной стойкой сидит на той же кухне спустя какое-то там неопределенной количество дней, уже в другой одежде, уже с сухими волосами, завязанными на затылке. Только из-за этого разницу и чувствует. У нее в руках остывающая чашка кофе, Алек сковородку из рук Изабель забирает, что-то говорит про то, что сам приготовит еду, что той к плите подходить нельзя. Та смеется слишком громко, вырывая у него из рук то кухонную утварь, то продукты, крутится рядом с ним у плиты. Клэри вколоть хочет себе побольше лидокаина, Клэри сдохнуть хочет, просто сдохнуть. Изабель счастьем светится, пальцами в волосы Алека зарывается, улыбается ему в губы, когда он ее целует. Делает большой глоток, смотрит в чашку. По ушам бьет очередная порция смеха. — Прекрати, — взвизгивает Изабель, уходя от щекотки. — Перестань, хватит. — Прекрати, — верещит Клэри ночью от боли. — Перестань, хватит. Ее передергивает в спине, она плечами ведет, взгляд снова на Лайтвудов переводит. У Алека на губах улыбка довольная, Изабель ладонями его лица касается, целует его медленно-дразняще, потом все же соглашается доверить еду ему и усаживается на высокий стул напротив Клэри. У Изабель глаза блестят, Клэри с недоверием в радужку ее глаз всматривается, Клэри пытается там выискать ответы. Напрямую никогда спросить не сможет, присутствие Алека слишком явно чувствует. И это давит слишком сильно, на психологическом уровне душит ее. Изабель руку протягивает, ее ладонь своей сжимает, говорить не заставляет, пытается успокоить иначе. Сама вся от счастья светится, слишком радостная, слишком счастливая. Голову с той же улыбкой в сторону поворачивает, когда Алек рядом с ней на стол ставит чашку чая, носом к его щеке прижимается, глаза на секунду прикрывает, он отходит лишь спустя пару секунд. Клэри на себе его пристальный взгляд чувствует. Ему не нравится, что она все это видит; ему абсолютно точно не нравится, что она вообще в курсе того, что происходит. Клэри кажется, что она знает причину, Клэри слишком часто проводит параллели в своей голове между Себастьяном и Алеком. Слишком много сравнивает, слишком часто думает. Она будто никогда и не знала Лайтвуда; осознание того, что он трахает собственную сестру, бьет по голове так сильно, что у нее сотрясение, ее тошнит, ей плохо, она не понимает ничего. Она их отношения — связь, связь, проклятую связь, не отношения, связь — через собственную пропускает; как воду через сито. В этом нет смысла, а она все равно делает, все равно продолжает. У нее пальцы ходуном начинают ходить, когда через полчаса он на стул рядом с собственной сестрой садится, когда Изабель льнет к нему, голову на плечо кладет. Клэри крепче за чашку руками цепляется, на яичницу смотрит несколько тупо. Боковым зрением замечает, как Изабель под руку Алека подлезает, как фактически сама его ладонь на свое бедро опускает, лишь потом ложкой размешивает что-то в чае. Иногда ее будто бы нет, иногда они настолько друг в друге, что она ощущает себя максимально лишней; она как предмет мебели для них становится уже. Они так редко бывают вдвоем, что если помимо них в помещении оказывается еще и Клэри, то это не считается. Алек голову в сторону Изабель поворачивает, говорит: — Ты только моя, — прижимает льнущую к нему сестру верно и спокойно. Себастьян до боли пальцами сжимает ее щеки, убийственным шепотом выплевывает: — Ты только моя, — и у нее от его касания, от грубого прикосновения пальцев другой руки фиолетовые пятна на запястье цветут. — Твоя, — улыбается Изабель, говорит тихо, губами на пару секунд к его губам прижимается. Клэри отворачивается. — Твоя, — безжизненно она всякий раз отвечает Себастьяну, взгляд отводя в сторону. Все слишком похоже, все отдает одним и тем же кровосмешением. Для себя она решает, что просто обязана поговорить с Изабель. Просто должна наконец задать интересующие ее вопросы. И только блеск в глазах той понять не удается, никаким логичным образом не объяснить. Клэри на резанные следы на собственных руках смотрит, свитер тянет ниже; взгляд Алека избегает. Слишком пристальный, слишком прошивающий насквозь; ей кажется, что он на нее так не смотрел даже тогда, когда впервые увидел и не уставал повторять, что все это странно, что ее не должно здесь быть, что она тупая и бесполезная. И решает, что как бы откровенно хуево ей ни было, она больше ни ногой в эту квартиру. У нее ощущения здесь странные, она постоянно о собственном старшем брате вспоминает. Постоянно возвращается к тем моментам, постоянно анализирует и даже схожие слова замечает. Взгляд цепляется слишком явно, когда он ведет рукой от ее бедра вверх по талии, когда Изабель чуть вздрагивает, взглядом пристальным в глаза Алеку смотрит. — Не при Клэри, — звучит слишком серьезно. — Даже не думал, — мрачно отзывает он, отворачивается от нее первым, кусок яичницы отправляет в рот. Ей казаться начинает, что она видит больше, чем есть. Ей казаться начинает, что все не так просто. И она понять не может, почему они так часто улыбаются друг другу, почему Изабель сама губы, шею Алеку под губы подставляет, почему так легко и просто к нему льнет. Вспоминает сразу Себастьяна, в спине ломает между восьмым и девятым позвонком; она никогда сама его не касается, она не способна на это, наверное, даже в те редкие моменты, когда вдруг понимает, что не будь в нем крови демона, он был бы абсолютно и совершенно другим, он мог бы быть лучше, она все еще может спасти его, помочь, вытащить. Даже в такие моменты, когда на секунды парализующий тело страх отступает, она не касается его сама. Она бы и не стала никогда; всегда он. Всегда он сам, а она как безжизненная в его руках. И именно это ей непонятно: почему. Почему она так себя ведет, что происходит. Чего именно Клэри не видит и не понимает? В съемную квартиру Изабель больше не приходит, старается либо находить ее в Институте, либо справляться самостоятельно; все равно помочь может лишь сама себе, все равно все чаще и чаще не договаривает, не объясняет все до конца, скачет с факта на факт. На то, чтобы собраться с мыслями, уходит достаточное количество времени. Клэри — пережженная карамель; Клэри не плавится, горит сразу. Она приходит поговорить с Изабель посреди ночи, когда та должна была разбираться с документацией в библиотеке. И действительно застает ту с бумагами. Сидящей на диване, с небольшой стопкой бумаг на журнальном столике; с лежащим головой на ее коленях Алеком. Клэри шаг замедляет, подходит к креслу тихо, задевает ногой край кресла, это никак не будит его. Он все так же рукой обвивает талию сестры, голову повернув в сторону ее живота. Улыбка у Изабель натянутая, когда она от листа бумаги отрывается, откладывая его в сторону. Клэри губы кусает, Клэри смотрит так, будто что-то выжидает, будто ей нужен момент. Изабель ладонью по спине Алека ведет. Говорит: — Наконец спит как убитый. Слишком мало отдыхает последнее время, — лишь потом взгляд поднимает снова на Клэри; за секунду улыбка меняется с тонкой и ласковой до слишком широкой, почти картонной. — Ты что-то хотела? Я сейчас не в лучшей форме для разговоров, уж прости. Ладони между коленями Клэри зажимает непроизвольно, чуть наклоняется вперед, пытается словно бы понять Изабель. Может пытаться сколько угодно, все равно для нее та — сплошная загадка, из слишком сложных граней сложенная. Выдыхает Клэри несколько сипло, говорит чуть тараторя, боится, что если промедлит, то никогда уже не спросит. — Ты боишься его? — За него, — тут же поправляет Изабель, пальцами волосы брата на затылке перебирает, натянутая улыбка снова испаряется, она лишь чуть уголки губ приподнимает, когда на него смотрит. Клэри отрицательно головой мотает, не то она в виду имела, совсем не то. Она понимает, что задает те вопросы, на которые сама бы никогда не смогла с первого раза ответить; у нее мания преследования совершенно точно развилась. Она присутствие Себастьяна везде ощущает. Так, словно он может знать о каждом ее шаге; о каждой ебаной мысли. Коленями на ладони сильнее давит. Наблюдает за взглядом Изабель — теплым, спокойно-ласковым, — за тем, как она пальцами в его волосах путается, другой ладонью по спине гладит. — Я видела на твоей шее следы, — снова заговаривает Клэри. У Изабель во взгляде проскальзывает толика неудовольствия; слишком личное, слишком глубоко в душу, а туда она рыжую не пускала. Туда той доступ перекрыт, не настолько они близкие подруги, они и подруги-то с натяжкой. А та продолжает. Та говорит: — И на бедрах. В раздевалке. Это отвратительно. — Клэри, ты в своем уме? — удивление через край, выражение лица снисходительное; она смотрит на нее так, словно Клэри лет пять и она конфету перед обедом стянула. — Но это же… Изабель ей закончить фразу не дает, Изабель перебивает. — Знаешь, сколько моих отметин на нем? — и улыбка широкая, снисходительная. — В разы больше. В разы больше, Клэри, — у той непонимание в глазах, у той вопросы на лице написаны крупными буквами, рот приоткрыт, она вывалить их готова скопом. Изабель добавляет: — Скажем так: нам обоим нравится пожестче в сексе. Такой ответ тебя устраивает? Хотя, если совсем честно, то тебя это никоим образом не касается. В голове все не укладывается. Клэри готова поспорить, что на бедрах у Изабель слишком явные синяки были, что засосы цветут темными пятнами, несколько рядом. Несколько, почти что превращающиеся в один большой. Она понять этого не может, она следы Себастьяна на своем теле ненавидит ничем не меньше, чем его самого. Когда видит их в зеркале, когда замечает их так, руки ходуном ходить начинают; у нее страх до паники, до желания сдохнуть, до неконтролируемой тяги срезать его следы с собственной кожи обыкновенным ножом для хлеба. Головой мотает отрицательно снова, смотрит четко на лицо Изабель, пытается найти намек на то, что та увиливает, что та врет, что та просто признаваться ей не хочет. Что угодно. Даже боится, что Алек проснуться может. Хотя бы что-то. — Но ведь… — наконец произносит. — Так не бывает. Так просто быть не может. Это же кровосмешение, никому и в голову подобное прийти не может в здравом уме и трезвой памяти; это она неправильно-изувеченная, это она боится Себастьяна до панических атак, почему-то параллельно думая, что может его спасти, сделать лучше, пересилить демоническую кровь, которой никогда не должно было быть. А Изабель четко ей в глаза смотрит, звучит уверенно и серьезно. — Клэри. Алек умрет за меня. Как и я за него. И это далеко не пустые слова. — И все же… — Нет, — снова обрывает ее. — Никаких «все же». Он скорее глотку себе вскроет, чем сделает мне больно. Будто в ведро со льдом опускают; ей сказать нечего, она спиной к спинке кресла откидывается. Клэри затихает. У Клэри руки в синяках и кровоподтеках, она рукава свитера ниже тянет, сама смотреть на это не хочет, еще меньше хочет, чтобы другие видели. Чтобы просто знали. Это и о ее собственном перевернутом сознании. Она ведь не уходит, она ведь раз за разом возвращается к нему. Знает, что ничего не изменится, все же верит, что сможет его изменить, сможет ему помочь. Вытащить на поверхность того самого Джонатана, которым он мог бы быть, если бы не опыты их отца, если бы не инъекции демонической крови, меняющие все до неузнаваемости. Рукава тянет ниже, сжимает их края пальцами, почти в кулаках. Ей бы извиниться стоит, что она все это время в таком ключе думала о них, что Алека на один уровень с Себастьяном поставила, что вообще допустила мысль, что Изабель настолько слабая, что не может за себя постоять — а Клэри слабая, Клэри себя слабачкой после каждого раза называет, руками вытирая слезы с лица, ищет в себе стойкость, за какие-то крупицы несущественные удерживается, но продолжает себя слабачкой называть, будто подстегивая — и позволяет делать с собой то, что позволяет Клэри. Ей бы извиниться, но у нее слова закончились, слов нет, язык к небу прилип. Лишь смотрит за тем, как Изабель снова взгляд на спящего Алека переводит, смотрит на всю эту картину; мысленно всю полученную информацию обработать не получается. Теперь еще хуже, еще труднее чем тогда, когда она узнала об их связи. Клэри мысленно собственные кровоподтеки, ссадины и гематомы не считает, Клэри воздух тянет шумно, думает, что лучше бы сама никогда собственное тело не видела. Она совершенно понять не может счастливую улыбку Изабель и тихую усмешку куда-то под нос, когда Алек во сне чуть шевелится, ближе к ней подвигается, носом утыкается в ее живот.