Гербарий из сухоцветов

Изабель горчит от крепких сигарет брата на языке, размазанной сангиновой помадой по губам мажет привычно, присыпанная будто бы сверху обильным слоем пепла, еще несколько горячего, остывающего медленно и со вкусом. Изабель — этот пепел; на вкус, по текстуре, по ощущениям оседая в самых легких. Идеальная, росписью ярко-красного, выверенным цокотом каблуков по мраморному полу, по камню, по асфальту. Разодранная где-то внутри до одури просто, с раскуроченной душой, что кровить не перестает, что без вкуса, но с запахом свежего пепла с сигарет. Крики у нее сдавленные, она от чужого-родного взволнованного голоса просыпается и пальцами, ногтями впивается в кожу Алека еще до того, как глаза открывает. Заткнуться не может, орать перестать четко ему в грудь. Его руки держат крепко, она не первую ночь будит его своими близкими к истерикам. Изабель вышколенная, лучшая в своем деле, стойкая и до ужаса выносливая; Изабель до хрипоты срывает, она руками за брата хватается, ногти по три с половиной миллиметра вгоняет ему в спину, не чувствуя, без какой-либо иллюзии на успокоение. Она сломалась со смертью младшего брата, треснула слишком сильно, продолжает мелкими осколками скалываться ежедневно. У него шепот по интонациям скачущий, с херовой претензией на успокаивающий. За собственными криками слышит его хуево, за грудиной шепот отдается в сбивчивое «прошу, не надо», в рваное «ты не можешь его вернуть», в потерянное «тише, я рядом». И она воет снова, ногтями сильнее на его кожу надавливая, не слыша его шипения; он ведь и руки ее убрать от себя не пытается, разжать. А должен бы. Врезать ей пощечиной, встряхнуть ее как следует, выплевывая в лицо, чтобы успокоилась, чтобы не делала ему больно. Не драла кожу до мяса по живому. Ни одной отдаленно напоминающей что-то подобное мысли. В дверь кто-то долбится, она не реагирует, она почти не слышит, а он не слушает. Он просит ее успокоиться, он руками по ее плечам ведет ласково-ободряюще, ее дыхание хлюпающе-рваное от рыданий и срывающихся в панику истерик четко ему в грудь, четко в кожу. В себя приводят не звуки слетевших петель, не испуганный голос Клэри Фрэй — слишком много, ее слишком много, почему она просто не может оставить ее, их, в покое, — а почти грудное рычание старшего брата. — Какого хера ты забыла в моей комнате? — и прикосновения поверх футболки на контрасте мягкие. Изабель кричит истошно; Клэри руну какую-то снова нарисовала, снова всю стабильность и размеренность переврала. Изабель затихает, слишком крепко хватаясь за Алека, и фигура у нее хрупко-ломанная в одной футболке и трусах в его объятиях, между его ног, согнутых в коленях. — Что происходит? — у девчонки голос нервный, нестабильный. — Что ты… Алек гаркает звучно голосом, похожим на звериное рычание: — Вышла отсюда, Фрэй. Я сказал: вон! Он как хищник сейчас; готов буквально кинуться на рыжую, чтобы она не подходила, чтобы даже не смотрела, чтобы защитить свое. Не позволять и мгновение слабости увидеть. Изабель руки разжимает, ногти выходят из его кожи под напугано-шмыгающие звуки, шаги плохо напоминающие. Алек сестру по спине гладит заботливо, на лютом контрасте с той оглушающей злостью, что еще пару мгновений назад была обращена к Клэри. Изабель с пассивным принятием думает, что, если бы она не вцеплялась так отчаянно-ожесточенно в него, он бы бросился на девчонку, силой бы выволок из спальни; хорошо, что той мозгов хватило все же уйти самой. У Изабель посттравматический синдром, с которым она бороться не умеет; Алек гладит ее по голове, по волосам успокаивающе, неосознанно губами к виску прижимаясь. Она по спине его ладонями ведет, беззвучно извиняясь, глаза заплаканные трет, часть влаги с его груди подушками пальцев стереть пытается. Лишь потом все же поднимает на него взгляд. Голос хриплый, почти сорванный. Голос убитый. — Я умереть хочу, Алек. Он сгребает ее в объятия, носом в основание ее шеи утыкается, глаза крепко зажмуривая. Ее руки несколько безвольно его за шею обнимают. — Не смей, — отзывается он тихо, но тон выходит твердым, уверенным. — Ты не можешь. Это не ты говоришь, это затяжная депрессия. Не смей говорить мне таких вещей. — Все бессмысленно. После смерти Макса все абсолютно и совершенно бессмысленно. У нее голос никакой, она пальцы в его волосы запускает, поглаживает подушечками пальцев кожу головы, будто это его здесь нужно успокаивать, будто это он эмоционально нестабильный. Алек кончиком носа ведет по ее коже, целует в шею, на надсадном выдохе еле различимое «пожалуйста, не делай этого со мной». И в этих ее тупых желаниях — не в смысле глупых, а в смысле без других вариантов, без альтернатив и понимания происходящего — она останавливается, будто теряя в них смысл так же, как и во всем другом. На поверхности удерживает безосновательная, по-щенячьему преданная любовь Алека. Она пытается взять ее за ориентир, взять за центр, основать новый смысл вокруг. И оно вроде бы получается. Только он боится оставлять ее наедине с самой собой; он боится, что ее слова могут вдруг обрести реальную угрозу, перестать быть словами. Он не знает, что сделать, чтобы все это просто прекратилось. Чтобы вытащить из нее эту пугающую апатию, чтобы помочь ей справиться. Изабель обратно его в кровать тянет, обещает, как и всегда после таких ночей, что она нашла свою нестабильно-стабильную норму снова, что если он прижмет ее к себе, то она сможет обратно уснуть. Коротко роняет, что не хочет больше ни одной ночи проводить в Институте, что им лучше вернуться в их квартиру; там ей не так паршиво. Там ей не хочется ногтями штукатурку со стен сдирать, заходясь в рыданиях. А утром более получаса волосы укладывает, красится без каких-либо эмоций на лице, будто внутри полая, губами обнаженными от помады целует его, отчаянно нуждаясь, за руку его ловит, заставляя остановиться рядом, позволить ей еще хоть несколько минут быть собой. Откровенно и предельно настоящей; он ее в щеку целует, ладонью на талии задерживаясь, а она сангиновым контур губ обводит, приковывающей внимание помадой по коже несколько раз слоем ровным. У Изабель комплекс вины развивается все дальше и дальше, Алек убеждать пытается все еще, что она не виновата. Он курит у открытого окна, она какая-то ненормальная, себя стабильной не ощущает, потому что не хочет из комнаты без него выходить. У нее тревожность повышенная; она улыбается ему по-настоящему, когда он оборачивается, дым изо рта выпуская, недокуренную до фильтра сигарету о дно пепельницы тушит. Изабель с кровати встает, ближе подходит, пальцами за воротник рубашки его черной цепко хватается, едва ли не дергает его на себя, требовательно-развязно, тесно губами к губам прижимаясь, языком в его рот. Алек ее лица касается, пальцами по челюсти ведет, когда поцелуй разрывает; у него вкус ее помады остается, у нее — стойкий привкус его сигарет. Он взгляд ее ловит; мысленно отмечает, что в зрачке на стыке с карей радужкой отчетливо блеск виден. — Тебе лучше? — С тобой — да, — отзывается она коротко, на выдохе, прижимается к нему, обнимает доверчиво. — И все же, я хочу домой. Знаешь, без посторонних. Его ладонь по спине медленно вниз. Изабель глаза прикрывает, пытаясь вдохнуть не воздух, а его запах. У нее впереди почти весь день игры в улучшенную — в прежнюю — версию самой себя. Почти весь день в притворство, что их ничего не связывает, кроме общей крови, кроме схожей ДНК. И все же она далека от слабости; она находит силы отстраниться, улыбнуться несколько легкомысленно, почти заигрывающе. Виляющей походкой в сторону коридора. С ним ей играть не надо; со всеми другими — еще как. Изабель Лайтвуд не была бы собой, если бы позволила лицезреть свои слабости. Вытаскивать их из себя и рассматривать со всех сторон. Изабель — не Клэри Фрэй; ее не снаружи ломает, ее изнутри выкручивает. Выворачивает в разные стороны, нажимая на натянутые нервы, проводя по ним так, будто это и не нервы вовсе, а струны. Изабель выносливая, Изабель на ногах твердо держится. Пока случайно рукой салатницу еще пустую не задевает, та с оглушительным звуком бьется об пол. Триггер срабатывает моментально. Она в сторону дергается, крик, почти что визг из грудины в глотке застревает, как только она впечатывается в его грудь. Алек хватает ее буквально, сжимает крепко, пытается стабилизировать; ее трясет, отбивает, она почти что чувствует удар по голове, слышит звук бьющейся вазы. Он держит ее крепко, она истерикой захлебываться начинает. И в одну секунду Изабель хрупкая, треснутая, беспомощная; такой ее Клэри со стороны и видит сейчас, наверное. Алек выше, даже несмотря на эти каблуки, Алек в плечах и спине шире. В его объятиях она почти что вне всего окружающего мира. В руки взять себя получается спустя три с небольшим бесконечные минуты. У ее брата голос успокаивающий, отдающий волнением, но в чувства все же приводит. Ее мир снова на нем концентрируется, все остальное не в фокусе, так удается держаться. Пока она не слышит, как Клэри поднимается с места. Пока та снова не задает один и тот же вопрос, от которого Алек заводится за несколько секунд. — Что происходит? Его руки по спине Изабель вниз скользят, хватка ослабевает. — Может, ты прекратишь лезть не в свое дело? — он полуоборотом в сторону рыжей. Изабель за предплечье его хватает, шипит под нос «Алек, не надо». Он ее не слушает, он взглядом прикипает к Клэри, которая подбородок выше поднимает, руки на груди складывает. — Достаточно уже того, что твой брат сделал с нашей семьей. Так что молчи и не высовывайся. Скажи спасибо, что Конклав пока не нашел его, — и слова получаются жесткими, почти жестокими: — Потому что как только он попадет к ним в руки, ты пойдешь под суд вместе с ним. Клэри прищуривается, Клэри готова защищаться в любую секунду. Смотрит волком, взгляд не отводит. Алек чувствует, как Изабель тянет его за руку к себе, на себя, переключить его пытается. — Я всего лишь хотела помочь, — выплевывает Клэри. — Алек, прошу тебя, успокойся, — настаивает Изабель. — Помочь в чем? Он голос повышает, а Фрэй с него взгляд переводит на его сестру, выдерживает паузу, поджимает губы. Алек поворачивается к Изабель, она руку его не выпускает, взгляд его ловит, нервно слюну сглатывает. Она говорить ему не хотела; она вообще не хотела, чтобы он знал о том разговоре. Она так о нем не думает. — Клэри спрашивала… — запинается, пальцами непроизвольно крепче сжимает его руку, чтобы не вырвал, чтобы не ушел, чтобы не оставил ее сейчас. Губы облизывает, смотрит четко ему в глаза. — Не принуждаешь ли ты меня к чему-то. У него взгляд меняется, он в лице меняется мгновенно. И голос резко рухает вниз, когда он выдавливает из себя: — Что? Как только он пытается выдернуть руку из пальцев Изабель, она сжимает их еще крепче, ногтями в кожу впивается. Взглядом умоляет его не делать этого, за секунду она мягкая, уязвимая, слабая. За секунду — на ней ни одной маски для посторонних, она перед ним предельно открытая, чистая, обнаженная. И он не посмеет ее ранить, не посмеет сейчас психануть и уйти. Она сама к нему тянется, руку его выпускает лишь для того, чтобы обеими руками крепко вцепиться в него, лбом прижимаясь к груди. В голове не укладывается, Алек руки на спину, на поясницу сестры опускает заторможено, взглядом прикипая к Клэри. Изабель носом о его грудь трется, о ткань плотной черной рубашки. — То есть по-твоему, я ее насилую? — почти рычит он. — Прекрати, пожалуйста, прекрати — умоляет Изабель; его руки на ней лежат слишком бережно. Алек взглядом прошивает Клэри насквозь, та замирает с открытым ртом, так ничего ответить не может, потому что он продолжает. — По-твоему, я регулярно насилую собственную младшую сестру? У Изабель руки снова трястись начинают, она не может слушать это. Она ладонью его щеку накрывает, она к губам его тянется, почти без сил касается губами его подбородка, уголка рта, чуть по губам мажет. Он никак не реагирует, он все еще смотрит четко в глаза Клэри. Злоба изнутри во что-то черное складывается, в рычащего зверя, готового кинуться на нее в любую секунду. Изабель шепчет что-то успокаивающее, внимание его на себя переключить пытается. Она со всеми его цепными псами обращаться умеет, она всех его адских гончих усмиряет и ласково за ухом чешет. Она треснутая, местами сколотая, ломаная и не доломанная; она успокаивает его, чуть расслабляется, когда ощущает его ладонь, поглаживающую ее где-то в районе поясницы. Он говорит: — Я всегда знал, что об этом знать никто не должен. Он говорит: — Ты можешь не понимать наших отношений, но не смей говорить ни мне, ни моей сестре, что в происходящем между нами есть хотя бы доля принуждения. Он выдыхает: — Еще раз ты скажешь что-то подобное… Я сломаю тебе шею, Фрэй. Изабель сбивается на дрожащий шепот из «не надо, милый, пожалуйста», из «я так люблю тебя», из «она просто не понимает, она всего лишь не понимает». Изабель знает, что ничем помочь не может; он теперь думать об этом будет. Он загонит себя в рамки вины, он скатится за несколько часов в то же состояние, в котором пребывал, когда у них все только начиналось. Начнет винить себя, начнет убеждать ее, что все это неправильно, что ей будет без него лучше. Только ей не будет. После смерти Макса она исключительно за него и держится. Ей мало будет одного старшего брата в его лице, она не выдержит и не справится, если снова кто-то из них загонит эти отношения в рамки, если из-за глупости рыжей, все скатится в пропасть. Если Алек снова закроется от нее, зароется в себе и своих комплексах. — Я поняла, — выдыхает Клэри тихо. — И я уже говорила, что никому не скажу о вас, — отзывается безразлично-спокойно и из кухни выходит, подошва ее кроссовок по полу звучит глухо. А Изабель саму злостью пробирать начинает; ей самой хочется догнать ту и высказать прямо в лицо все то, что она о ней думает, все то, что не думает. Просто все, добавляя сверху обильное количество ругательств и несколько язвительных фраз. Кажется, она сама не своя. Но стремление защищать Алека от всего и вся берет верх, она всегда его ставит в приоритет. И теперь у нее страх под кожу заползает, теперь она не знает, как сказать, что сказать, с помощью каких слов, чтобы он забыл обо всем этом. Всего лишь забыл. Рядом с ним она стабилизируется. Рядом с ним она не такая неправильная, калеченная, раздробленная на куски. И она говорит ему об этом спустя несколько дней, когда они снова в той небольшой квартире, когда они далеко от Института, она напоминает ему, что на самом деле они представляют друг для друга, что происходит между ними не по чужим словам, а здесь и сейчас, в реальности. Она платье на себе расстегивает, переступая через ткань на полу, вплотную к нему подходит ладонями по груди скользит, под его футболку пальцами залезает. — Никто не понимает, — произносит тихо, взгляд на него поднимает призывный из-под ресниц, ногтями по животу скребет медленно. — Никто и не должен понимать. Целует его в шею, довольно улыбаясь, когда ощущает его руки на своем теле, когда чувствует, как его пальцы по-свойски сжимают ее задницу. У нее следы останутся, она сама его к кровати подталкивает, стягивая с него футболку несколько порывисто. Он целует ее жадно, губами губы сжимает, языком в рот. Она штаны на нем расстегивает, как только он спиной на кровати. Вниз стаскивает, улыбаясь шало. Одна штанина так вывернутой и остается, когда она оставляет их валяться на полу, забираясь сверху на Алека, в пальцах крепко сжимая вытащенный из его кармана презерватив. Его руки на ее бедрах, он ее на себя тянет, целует требовательно, не позволяет отстраниться, Изабель чуть вздрагивает, когда его большой палец по животу скользит. Она остервенело целует его шею, оставляет отчетливый след на ключицах, промежностью проезжается по его паху, когда сползает ниже, чувствуя твердый стояк. И щерится довольно, когда он непроизвольно руки с ее талии убирает, спины ее касается, пока она по груди, по животу губами мажет. Сначала она снимает трусы с себя, усаживается куда-то ему на колени почти, взгляд его мутный ловит, только потом тянет с него. Вскрывает упаковку, натягивает презерватив, пальцами плотно член обхватывая. Он ее за руку, за запястье перехватывает, когда она почти до основания доходит, на себя ее дергает так, что она смеется, руками упираясь в его грудь, целует настойчиво, как только улыбку на его губах замечает. Застежку ее лифчика он наощупь находит, она послушно позволяет его стянуть. Тряпка так и остается лежать где-то на краю кровати, она руками его плотнее обхватывает, прижимается крепко, тихо смеется ему в рот, когда он матерится из-за зацепившейся лямки лифчика за палец. Алек Изабель ни мгновения ни дает, чтобы снова губами к его шее вернуться, чтобы перетянуть инициативу на себя; опрокидывает ее на спину, нависая над ней. Она ногами его бедра обхватывает, собственные ему подставляя, без слов, всего лишь движениями и взглядом просит войти в нее. Изабель что-то неразборчиво довольно шепчет, когда он целует ее шею, когда зубами чуть кожу прихватывает. Когда его шершавая ладонь касается ее бедра, удобнее устраивая. И воздух тянет шумно, когда чувствует, как он входит в нее до конца. Крепче за его спину, за плечи цепляется, бедрами ведет, подстегивая его к движению сразу же. У нее улыбка пьяно-довольная, глаза прикрытые, он вдалбливается в нее ритмично, а она тянет его за волосы, чтобы двигался грубее, чтобы резче. Им ведь обоим необходимо, они ведь оба не привыкли быть трепетными и нежными друг с другом в сексе. Он дышит ей хрипло в шею, она подушечками пальцев натыкается на собственные отметины на его спине, цепляется за него снова, на этот раз не из-за ночных кошмаров и срывов. Толчки необходимо-верные, Изабель бедрами подается к нему ближе, срываясь на тихие, оглушающие его стоны, когда Алек снова сжимает ее бедра, когда прижимает к себе тесно, тупо губами по челюсти мажет. — Ты хоть раз не хотела этого? — хрипит он ей четко в ухо. — Хотя бы раз я сделал это силой? — Нет, — безвольно отзывается она, стоны собираются в глотке где-то. — Нет-нет-нет. Только не останавливайся. Прошу, только не… Не договаривает, стонет, ногами теснее обвивая его бедра, грудью к его груди прижимается так, словно боится, что он и правда сейчас встанет и уйдет. Алек оторваться от нее не может, вжимает ее в кровать собственным весом, двигается чуть быстрее. Дуреет от ее реакции, не соображает от того, как она выгибается под ним, как стонет и цепляется руками, пальцами слишком крепко. Она с каждым толчком принимает его податливо, на его движения на грани реагирует чересчур бурно. Изабель прижимается верно-привычно, без слов просит заявить свои права на нее, без слов умоляет взять ее грубо, втрахать в эту кровать и не отпускать. Алек давно уже привык по реакциям ее тела понимать, что именно ей нужно; а отпускать ее он и без того не собирается. Как будто он может ее отпустить, когда она голову назад запрокидывает, дышит шумно, хватку на его спине ослабляет. И он на несколько мгновений раньше чувствует, как ее мышцы сжимаются вокруг его члена, а затем она гортанно стонет. Гортанно и протяжно от того, что он не замирает и не останавливается, а продолжает вдалбливаться в нее, нагоняя ее спустя несколько рваных движений, кончая со стоном куда-то ей в челюсть. Изабель улыбается довольно, руками за шею обвивает Алека, как только замечает его такую же улыбку в ответ. Он целует ее в губы уже не так ожесточенно-требовательно. Она отзывается на его поцелуй уверенно, чуть вздрагивает в его руках, когда чувствует, как он выходит из нее. На подушки откидывается, пальцами сжимает и без того скомканное покрывало, пока он разбирается с презервативом, пока надевает трусы и отрицательно качает головой, когда он протягивает ей ее белье. Руки к нему тянет, перекатывается набок и не успевает открыть рот, чтобы попросить, как он возвращается, ложится рядом, крепко обнимая ее со спины, губами прижимаясь к ее плечу. У нее кожа чуть влажная, покрытая испариной, он носом в ее волосы зарывается. — Ты замерзнешь, — говорит тихо. — Не замерзну, — отзывается она, снова расслабляясь в его руках. — С тобой не замерзну. Когда я с тобой, ничего вообще не может пойти не так. И Алек бы поспорил; привел бы столько весомых аргументов, которых у него целый огромный список, стал говорить ей, что столько всего может пойти не так именно потому, что он рядом, потому что не должен быть, потому что далеко не всегда его присутствие может быть для нее хорошим и единственно правильным, как она сама говорит. Он столько раз обо всем этом думал, что без труда бы сказал ей, почему она ошибается. А спорить они обожают с детства, доказывать другому неправоту — это уже неотъемлемая часть их взаимоотношений. И Алек бы обязательно ее переспорил, у него аргументов больше, он видит ситуацию под другим углом, он осознает, чем все может закончиться для них обоих, что неправильного во всем этом, что конкретно может пойти не так. Он бы ее переспорил, потому что сейчас она не смогла бы привести больше трех или пяти весомых аргументов, в отличие от него. Алек не спорит. Прижимает к себе сестру, не видит ее удовлетворенной улыбки. Только отчетливо понимает, что ради нее пошел бы на самые безумные поступки. Если бы она попросила, он бы и собственную грудную клетку вскрыл, выворачивая ребра и вытаскивая органы.