Гербарий из сухоцветов

Алек из усталости и бесконечной бумажной работы сложен; выверенный, правильный, далеко не тот идеальный мальчишка-подросток, которым когда-то был, которым хотел быть для родителей и даже для себя. Алек состоит из удушливого дыма собственных сигарет, которые теперь не бросит, кажется, даже если захочет. Не бросит ровно так же, как младшую сестру, к которой прикипел. Которой буквально всю свою уязвимость вручил в руки, позволяя распоряжаться этим так, как ей будет угодно. Ему усмехнуться хочется горько-криво всякий раз, когда он слышит, что у них фамилия благородная, честная, что их семья — образец. И отца он не видел вот уже как два с небольшим года. Оправдание: не может простить тому то, что он матери изменил. Реальность: вряд ли сможет прямо смотреть в глаза из-за связи с Изабель. Алек дымом табачным себя травит неосознанно-сознательно, зажимая сигарету губами, кофе на кухне Института наливает по привычке больше, чем действительно в нем нуждается. Звук жестяной банки из-под листового чая, что бьется о край тумбы, привлекает внимание намного меньше, чем женский скулеж рядом. Он оборачивается лениво, на упрямый взгляд Фрэй натыкается моментально. И она, наверное, не пытается даже, но смотрит на него с вызовом, смотрит на него так, что он почти слышит, как она выплевывает заученное «иди нахуй, разберусь». Алек обходит ее, без каких-либо комментариев чайник ставит, лишь потом разворачивается, поясницей подпирает край тумбы, руку протягивает к ней открытой ладонью. — Давай сюда, — звучит спокойно; а рыжая дергается, рыжая смотрит на него с опаской. Алек выдыхает надсадно, повторяет тем же размеренным тоном: — Дай мне руку, Фрэй. Алек упрямый, упертый настолько, что Изабель всякий раз вспыхивает, как спичка, и называет его твердолобым, повторяя, что он картинку не видит полной. А во взгляде Клэри что-то такое, что ему хочется глаза закатить и съязвить, назвав ее типичной дурой из тех дурацких романов, что она так любит. И он тянется за ее рукой, пальцами перехватывает где-то середину ладони, почти не касаясь фаланг, а она скулить начинает. — Решил сломать мне руку? — все с тем же провокационным непринятием. — Руки тебе твой брат ломать будет, — бурчит он себе под нос, ощупывая ее пальцы. Клэри всхлипывает, когда он сжимает указательный. — Не реви, это не поможет. И чувствует, что ей страшно. Чайник кипит, а Алеку снова хочется сказать, что Клэри Фрэй — дура; она опасность видит там, где ее нет, а угрозу за безопасность принимает. Он средний палец ощупывает точно так же, как и указательный до этого, смотрит тупо на ее фаланги, игнорирует ее выражение лица, свистящее дыхание или всхлипывания. И как только доходит до среднего, то сжимает его достаточно крепко своими пальцами и тянет на себя. Клэри взвизгивает, Алек выпускает ее руку тут же, показывая ей собственные ладони, а потом заливает растворимый кофе кипятком в чашке. Она успокаивается быстро. — Другие два сломаны, тебе надо сходить в изолятор, — ложкой размешивает горячий напиток, потом, подумав, откручивает крышку на банке и добавляет еще ложку растворимого. Взгляд Клэри на себе чувствует, и этот взгляд уже не тот. Не тот, каким она смотрела на него пару минут назад. Алеку похер, он оправдываться перед ней не станет, он разъяснять ей не намерен, что против нее у него ничего нет. Да, он придушит ее голыми руками, если она навредит Изабель. Нет, он не испытывает к Клэри Фрэй ненависти. Она голос подает, когда он — по какой-то старой привычке; еще с тех пор, когда в Институте жила Лидия — заливает кипяток и в ее чашку. — Как ты понял, что они сломаны, а средний — нет? — Ты когда-нибудь пальцы Джейса видела? — спрашивает он лениво, поворачиваясь снова к ней лицом и делая глоток кофе. Закашливается из-за кипятка, голос ниже на пару тонов. — У него все пальцы переломанные, по ним видно. Пара даже неправильно срослись. Да и я сам ломал несколько пальцев в детстве. Потрогай, сломанные они не такие, как целые. А третий просто выбит был. По взгляду видит, что она выпадает. По взгляду понимает, что она не совсем в себе. И когда Клэри тянется к собственным сломанным пальцам, Алек ее за руку перехватывает и одергивает. — Это не предложение, Фрэй. Фигура речи. Ты совсем мозгами со своим дражайшим Моргенштерном поехала? Ты хоть понимаешь, что это ненормально? — и руку ее от себя отпихивает, отпивает из чашки. Она ощетинивается, напрягается и отшатывается от него так, будто он пообещал ей ребра переломать. — Не ты будешь говорить мне о нормальности. Алеку ощетиниться хочется, плюнуть ей, что да и пошла бы она. Не маленькая, возиться с ней он не станет. Ему и без нее есть с кем возиться, если уж так прорвет. У глупой рыжей девчонки никогда, кажется, мозгов не хватало, чтобы понять, кому доверять можно, а кого надо за пару километров обходить стороной. И не он будет ей это объяснять. И это не жалость, не попытка помочь или спасти. Алек, наверное, просто должен Джейсу. Потому что тот его парабатай, тот слишком важная часть его жизни, его самого. А Джейса эта девчонка всегда как-то уж слишком заботила. Алек бы с ней давно ебнулся бы, крышей двинулся. Но ради брата все звучит не так ужасно, ради того, чтобы пару минут побыть чьей-то нянькой, не получив и обычного «спасибо» в ответ. Он кофе допивает, чашку ставит в мойку. Звучит выдержанно и спокойно. — Нет, Фрэй. Именно я и буду говорить тебе о нормальности, — он слышит, как она фыркает, пока сам моет чашку. И следующая фраза звучит уже более раздраженно и напряженно, когда он выключает воду. — Только попробуй мне сказать сейчас что-то о ней. Но она молчит. Она молчит, а он уже не так спокойно и выдержанно вытирает руки, возвращая чашку на место. Окидывает ее взглядом и направляется в сторону выхода, уже у самой двери его тормозит ее голос. Сначала громкий, а потом все тише. — Ты не понимаешь. Никто из вас не понимает. Пауза. Он пальцами постукивает по дверному косяку, четко и неотрывно смотря на нее, намного более вдумчиво, чем она могла предположить. — Я принадлежу ему. По взгляду видно: ждет реакции сейчас любой. Ждет смех, ждет иронию, саркастичной комментарий или классическое «ты пизданутая, Фрэй?» Получает: — Не принадлежишь. Тогда-то в голове, наверное, и формируется отчетливое «девочку спасать надо». И они не говорят об этом с Изабель; он лишь допоздна засиживается в собственном кабинете, разгребая бумаги, пока в один из таких дней она не приходит. Обнимает со спины, голову на плечо кладет. От нее чуть тянет вином и этими ее извечными духами, которые раньше ему никогда не нравились, но вот уже пару лет как абсолютно привык к ним. Она пальцами волосы его перебирает, чуть кожу головы чешет. Не говорит, что спать хочет, хотя он ждет этого. Алек смотрит на эту чертову Клэри Фрэй и нуждается в подтверждении. В подтверждении того, что сам нормальный, что у него отношения с сестрой — насколько это конечно возможно, учитывая их родственные связи — нормальные. А видит лишь острую на язык девчонку с парой сломанных пальцев. Изабель целует медленно-лениво в челюсть, по щеке, по скуле губами мажет. И устало выдыхает почти на ухо, лбом прижимаясь к его виску. — У нее пара сломанных ребер была в прошлом месяце. До этого — вывихнутая рука. Синяки никому не показывает, но их масса, — пальцами по щеке его гладит, Алек пальцы Изабель перехватывает, ладонью ее талию накрывает, тянет к себе. Усаживает на колени, а она губы поджимает. — Не зарывайся. — Я не зарываюсь. — Зарываешься, — абсолютно серьезно. И он ответить ничего не успевает, как она разворачивается к столу, взглядом быстро по бумагам, перекладывает несколько. Тянется к папке, лежащей на самом краю. Он сжимает ее кожу в районе талии, пытаясь ее остановить, давая понять, что не надо. Но Изабель уже в пальцах папку сжимает, открывает и усмехается коротко, смотрит своим этим «так и знала» взглядом. Алек руку протягивает, чтобы она папку отдала. Только в ответ натыкается на твердый и уверенный взгляд сестры. Приходится лишь выдохнуть и позволить той делать все, что она захочет. — Клэри знает, где Себастьян, — произносит он несколько устало, глаза трет. — Проблема в том, что она не хочет говорить и считает, что все происходящее с ней — это какой-то эквивалент нормы. Она должна его сдать. Изабель говорит: — Она его не сдаст, — и звучит слишком уверенно, папку медленно опуская на стол. — И почему же? Она жмет плечами, взглядом его взгляд находит и говорит с мягкой улыбкой: — Я бы тебя не сдала. И эта не прописная истина, это не какая-то слепая убежденность. Просто у девчонки в голове что-то циклит. И с совсем какую-то болезненно-извращенную сторону. Алек курит много, перепроверяет данные. Остается на ночь в Институте, остается у себя в кабинете и перелопачивает кучу информации. Сестра засыпает на диване, завернувшись в его пиджак поверх своей открытой майки. Могла бы уйти, но не уходит. Неужели Моргенштерны по такому же принципу? Неужели Клэри всякий раз может уйти, но не уходит? Это какой-то хуевой паранойей пахнуть начинает, каким-то непонятным сдвигом по фазе. И когда начинает светать уже, он знает наверняка, что все полученные данные, все те клочки информации, когда так или иначе Себастьян где-то светился — все это бесполезно. Нужно, чтобы Клэри просто назвала адрес. Тупо назвала место. А дело-то даже не в том, чтобы разобраться с психопатом и сдать его Конклаву. Его казнят, в этом нет никаких сомнений. Дело в том, чтобы вытащить эту наивную дуру из ямы, в которую она сама себя загоняет. Изабель лишь прижимается к нему, когда они возвращаются домой, и говорит, что правильно. Что она в нем никогда не сомневалась; он всегда поступает именно так, как и нужно. Только девчонка на контакт идти не хочет. Вывихнутую кисть — судя по виду прямо с утра — всовывает в перчатку и говорит, что может сражаться. Что если он не верит, пускай переодевается и она покажет. — Все. Нормально, — цедит Клэри. А по ней ведь видно, что еще секунда, и эта ее слепая злость в слезы обратится. Изабель несколько язвительно кидает, что ясное дело — нормально. Сначала называет ее брата насильником, хотя он пытается ей помочь, а потом все нормально. Алек балансировать между ними не пытается, мирить их не настроен. Он тупо хочет найти Моргенштерна. Того самого выблядка, который убил их младшего брата. Того выблядка, который развязал войну, который пытал Джейса и подчинил его сознание себе. Того самого выблядка, которого Клэри теперь всеми силами покрывает, не смотря на все то, что он с ней сделал. Ему далеко не сразу удается заставить ее для начала залечить вывихи и переломы, а потом все же поговорить. И Клэри сидит на больничной койке, в свободной белой майке с каким-то дурацким принтом, стараясь не расплакаться. Алек сидит на соседней и тупо ждет. Ему нужен адрес, и если понадобится, то он просидит здесь сутки. Она называет адрес — тот моментально попадает в общий доступ, а там они ловят Себастьяна. Все просто. Только он не произносит этого вслух и даже телефон из кармана штанов не достает. Клэри волосы пытается в хоть какой-то узел скрутить, но рука не слушается, она лишь тихо всхлипывает и отказывается от этой затеи. Он не заговаривает первым, он ждет, когда заговорит она. Лишь смотрит и ждет. Клэри пожевывает внутреннюю часть нижней губы, срывается, пересекаясь с Алеком взглядом. — Сотрясение. Он кивает. — Два перелома. Ребра с левой стороны. Он кивает. — Подвывих шейки бедра. Он на секунду прикрывает глаза. — Я буду месяц… месяц лежать на этой койке. Еще два месяца на костылях, — и она задыхается, захлебывается собственными словами. Взгляд на нее снова переводит спустя пару минут. В словах Алек всегда был не особо хорош, он звучит порой слишком топорно, со словами всегда лучше Джейс обращался. Джейс вообще во многом лучше. Клэри слезы по лицу растирает. — Ты же знала, что он ненормальный. Почему не остановила все это тогда, когда проступили первые синяки от его рук? — спрашивает Алек. — А может, я хотела эти синяки, ты не подумал? — бросает Клэри с вызовом, пальцами сжимая одеяло. — А может, я хотела эти синяки, ты не подумал? — тихо смеется Изабель, прижимаясь к нему и все еще тяжело дыша. Кажется, его чуть в спине передергивает. Несколькими крупными порциями воздух поступает в легкие. У Клэри полные глаза слез, у Клэри обида несколько тупая и сжимающиеся периодически в кулак пальцы на левой руке. И она соглашает, она кивает, тихо, почти не слышно произнося: — Я скажу, где его найти. Только пообещай мне кое-что сначала, Алек, — взглядом буквально прошивает его насквозь. — Он не дотронется больше до меня, а ты не станешь мстить ему на смерть Макса. И он усмехается как-то тупо в ответ, поднимаясь с койки. — Ему было двенадцать, если ты забыла. Этот сукин сын убил ребенка, не моргнув глазом. Может, тебе напомнить, что из-за него происходит с моей сестрой? — Ты не имеешь права его трогать, понял? — и интонация истеричная, она бы с кровати подорвалась, если бы не боль. Алек тяжело выдыхает, снова взгляд на нее переводя, замечает, как у нее ноздри раздуваются. — Может, я и хотел бы убить его голыми руками, но делать этого не стану, — и видит, как она почти открывает рот, почти выдыхает ебаной «спасибо», но он добавляет тут же: — Не ради тебя. Ради Изабель. И Клэри только коротко кивает в ответ; было бы глупо предполагать иначе. Кажется, вся жизнь Алека центрит теперь на Изабель, на всем, что с ней связано. Она параллелей больше не проводит, она знает прекрасно, что Себастьян для нее никогда бы такого не стал делать. Карандашом пишет на странице лежащего на тумбочке рядом скетчбука. Вырывает лист так, что там остаются рваные, неровные остатки страницы, и протягивает Алеку. Он забирает листок у нее из рук с задержкой в пару секунд. На то, чтобы собрать группу охотников, уходит меньше получаса. И еще полчаса на то, чтобы поспорить с Изабель. А она орет, она глотку срывает, пытаясь вбить ему в голову, что она идет, блядь, на эту чертову операцию. Что он не имеет права ее отстранять. Она лучшая, он всегда сам говорит, что она лучшая, а теперь вдруг оставляет ее в стороне. И всего его убеждения, что ее ярость ослепит, что она уязвима из-за этой ярости, не помогают. Потому что она ногтями, пальцами сжимает его челюсть и в лицо выплевывает: — Ты забыл, что я могу вскрыть тело одним маленьким лезвием, милый? Забыл, что если меня разозлить, то я могу на части его порубать? А я зла, я очень зла на этого подонка. — Нет, Из, это ты забыла. Цель операции не убить его, а взять живым. — Он жизни не заслуживает, — и голос у нее до шепота скатывает, до какого-то близкого к истерике состояния. — Он убил нашего брата, помнишь? Помнишь Макса? Он убил его, а я даже не смогла ничего сделать. И Алек шипит почти ей на ухо успокаивающее «тшш», Алек соглашается взять ее с собой, вытряхивая из нее буквально обещание, что она не тронет Себастьяна, пока он не будет рядом. Что она будет держать себя в руках. И это именно она — та, кто не позволяет полуживому Моргенштерну выпрыгнуть из окна пятого этажа. Это ее кнут обвивает его ногу и дергает его резко на себя. У нее взгляд озлобленный, у нее жестокости столько — она годами ее копила, — что теперь уже ничто не удержит, кажется. Она из ноги вытаскивает кухонный нож, который тот швырнул в нее минутой ранее и улыбается криво, улыбается на грани то ли психоза, то ли безумия. — Я всажу этот нож тебе в живот, давай? А потом в руку, в ногу. В каждую по очереди. Одну за одной, — Алек накрывает ее плечо рукой, пока охотники поднимают Себастьяна с пола, пока ставят его на колени, застегивая руки наручниками за спиной. — Успокойся, Из. Хватит. Его будут судить, — сам на ее рану смотрит, собирается уже в карман куртки лезть за стило. Она взгляд на старшего брата переводит медленно, тот снова ее плечо чуть сжимает ободряюще. — Правильно, держи свою шлюху на коротком поводке, Алек, — хрипло смеется Себастьян, Лайтвуды моментально взгляд на него переводят. — Мы же все здесь знаем, что уже к вечеру я выйду из любой клетки, в которую бы меня не посадили, — его дергают, заставляют подняться на ноги, подталкивая в сторону выхода. Себастьян упирается ногами в пол буквально в метре от Лайтвудов. — Но раз уж пошли такие разговоры, раз уж я все равно стану мстить, — взглядом окидывает Изабель, перепачканную в крови, — то так и быть. Готов не трогать твою шлюху, если ты отдашь мне Клариссу. Планка падает резко. Алека срывает на несколько секунд всего, но их достаточно, что проехаться кулаком по скуле и ударить по носу так, что звучит противный хруст. Себастьян смеется хрипло, сплевывает — не в первый раз уже — кровь изо рта, которая появилась там из-за того, что его уже приложили к полу пару раз. — Я все равно заберу свое. Ты же тоже забираешь свое, верно? — Уведите его уже, — то ли устало, то ли раздраженно произносит Алек. — И рот заткните. Когда Изабель цепляется за край его куртки, прижимаясь ближе, и в голову не приходит, что прямо в этот момент Клэри Фрэй жалеет о своих словах, давясь слезами. Когда Изабель шепчет тихое «пойдем домой, надо еще составить отчет для Инквизитора», а он обнимает ее, и в голову не приходит, что тем же самым карандашом по тому же скетчбуку Клэри выводит спешное: «Алек и Изабель Лайтвуды спят друг с другом». Огненное письмо сгорает за те пару секунд, когда Лайтвуды выходят из дома, нагоняя группу охотников с заложником в виде Себастьяна Моргенштерна.