Гербарий из сухоцветов

Себастьян темный, хуже, чем жженный-выжженный-подпаленный, одним взглядом прошивает насквозь, выкручивает и выворачивает вены наизнанку этим взглядом так, что поджилки трястись начинаются. Себастьян — деготь; вязкий и вонючий. Такой, что в носу въедается, что его из воспоминаний не вытрясти. От запаха не отмыться, консистенцию не забыть, на ощупь максимально неприятный. И спокойствие у него такое непробиваемое, к нему внутрь не пробиться, его мысли не предугадать, не понять и не выдернуть. Себастьян — идеальное воплощение Сумеречного Охотника; ему никакие чувства при всем желании недоступны. А желания этого у него и нет. Себастьян играет эмоциями на своем лице, Себастьян разговаривает иногда до приторности ласково и заботливо. Не вкладывает ни крупицы этого. Не имеет этого в виду. И взгляд у него удовлетворенный каждый раз, когда он понимает, что Клэри пришла. Что приползла к нему, чтобы он ударил ее побольнее; чем дальше он ее швыряет, тем охотнее она возвращается. Возможно, в детстве у него было недостаточно игрушек. Возможно, он просто получает извращенный субститут тягуче-черных чувств, не разделяя их на составляющие. У него улыбка острая, режущая. И он слышит — ощущает нутром, почти движение воздуха чувствует — как она ежится. Она уже ненавидит себя за то, что пришла. И снова без оружия. Без помощи, без группы нефилимов, которые готовы в любой момент вломиться в дом. А воздух холодный, в доме света никакого, отопления никакого. И зажженный камин слишком завораживающий, Себастьян разглядывает языки пламени. Сравнивает цвета и оттенки с волосами собственной младшей сестры и шире губы в улыбке тянет, представляя, как огонь подойдет к ним. Как она верещать будет, если он прямо сейчас схватит ее за горло и склонит ее голову над огнем, подпаляя кожу, поджигая волосы. — Ты всегда возвращаешься, — говорит он вкрадчиво, продолжая изучать, продолжая разбирать взглядом пламя на составляющие. — Ты просто не можешь не вернуться, правда, Кларисса? И она сглатывает — он слышит, она точно сглатывает. И пальцами край кофты мнет, сжимает, когда он оборачивается. Себастьян не страх ее чувствует, нет. Он власть над ней чувствует. Абсолютную и безграничную; она давно сломалась и прогнулась под него, псевдо-упрямым взглядом его не одурачить. — Тебя тянет эта тьма, — произносит он несколько задумчиво, поднимая указательный палец в воздухе и будто бы ставя точку в своем предложении. Либо же она мазохистка. Потому что ему нравится делать ей больно; физически, морально — неважно как. Он любит причинять ей боль, таким образом в который раз указывая ей на ее место, шпыняя туда, где она и должна находиться. В ноги. И даже сейчас, когда он просто смотрит на нее, у нее во взгляде что-то такое, за что ему хочется ударить ее. Клэри будто бы только и ждет, что он начнет издеваться над ней. Она ждет, она готова; она думает, что таким образом он не застанет ее врасплох. А сама только провоцирует его, будто специально подчеркивая, какая она перед ним никчемная, жалкая. Она воздухом давиться начинает, когда открывает рот, а Себастьян смотрит расслабленно, спокойно. С мнимой лаской во взгляде; нет там ее, нет никакой ласки. Ловушки он расставляет ловко, вглядывается в цвет ее волос, снова думая, какими бы прекрасными они были, охваченные огнем. Она попадется. Себастьян знает: она попадется, иначе и быть не может. Его послушная кукла всегда орет истошно, но раз за разом возвращается. Его выкрошенная в пыль вместо душенки Кларисса любит заниматься самообманом, повторяя себе — да и ему тоже, — как сильно она его ненавидит. — Я придумаю какую-нибудь руну, — начинает говорить она. А он только чуть прищуривается, голову набок наклоняет. Смотрит почти что ласково, смотрит почти заботливо; не имеет этого в виду. — Я смогу все исправить. У него интонация снисходительная, он говорит с ней так, будто бы она глупый ребенок, будто бы ей приходится объяснять раз за разом, что происходит. И это выводило бы из себя, если бы в такие моменты он не чувствовал, как петля зависимости от него затягивается на ее шее лишь плотнее. — Кларисса, ты опять за старое? — и он видит, он почти чувствует, как она вздрагивает от звука собственного имени. А он и шага к ней не делает, он улыбается опасно-сладко. Он улыбается так, как мог бы улыбаться самый очаровательный парень по соседству. Только Себастьян — не парень по соседству. Себастьян, если захочет, вытрясет всю душу из собственной сестры. Собственной — она принадлежит ему по крови; она его собственность, и определено это давно. Тоном заботливо-елейным: — Кровь моей матери — не той никчемной суки, что родила нас, но за тебя я все же ей благодарен; а Лилит, моей настоящей матери — впиталась в мой генетический код… У него тон почти успокаивающе-шипящий. И Себастьян пальцы медленно в воздухе в кулак сжимает. Видит, отчетливо видит, как Клэри взгляд тупо в него пялит, почти не моргает. У нее на лице такая жертвенность, что его аж перекручивает изнутри от желания сделать ей больно. Не пожалеть, не прижать к себе и не целовать, а раздавить, размазать, ногами наступая на ее кости, дробя их, вслушиваясь в дурманящие звуки ее всхлипов. Спокойствие у него просто смертоносное, настолько стабильное, что она верить, кажется, начинает, что он ничего ей не сделает. Девчонка перебивает, девчонка заговаривает, а разрешения говорить ей никто не давал. — Но ты мой брат, Себ… И он голос повышает резко; спокойствие идет в разрез со звуком, который просто бьет по ней так, как он бы мог ударить и рукой. — Именно. А теперь заткнись. Ты прекрасно знаешь, Кларисса, что я ненавижу, когда ты говоришь об этом. Или ты забыла, где твое место? У нее шепот сбивчивый, а он улыбается шире, когда слышит рвано-свистящее «только не по лицу». — Вот таким ты меня считаешь? — и тон у него обиженный, тон у него слишком явно холодом отдает, чтобы быть уверительным. — Монстром, значит? О, ты так не права. Я еще хуже, Кларисса. Поверь, я еще не хотел тебя уничтожить. Я даже даю тебе свободу, полную. Ты ведь сама возвращаешься. Если бы я не хотел спускать поводок, ты бы не отходила от моих ног. Ползала бы жалкой шавкой рядом, готовая в любой момент открыть рот, чтобы я плюнул в него или сунул член. И я бы мог это сделать. Но не делаю. Она сглатывает. Он видит, как у нее губы начинают чуть подрагивать. Она боится его, действительно боится. Она рот открывает. Она выдыхает буквально. — Спасибо, — с тремором, с дрожанием в голосе. — Умница, — отзывается Себастьян одобрительно; и он готов поспорить, что она напрягается как струна и давит в себе всхлипы, когда он проходит мимо, когда обходит ее, не акцентируя на этом внимания, даже не стараясь ее припугнуть. Себастьян не трогает и пальцем ее в этот раз. Себастьян полностью игнорирует ее присутствие рядом. Он выпивает где-то треть бутылки бурбона, сидя перед камином. Сидя слишком близко к огню, мысленно раз за разом поджигая волосы младшей сестры, подпаливая ее кожу до обугливания. Ей бы пошло; с ее цветом кожи огонь ей к лицу. И зеленые глаза блестели бы от слез только выразительнее, он глаза прикрывает, представляя ее, заходящуюся в криках и воплях. Слабость в ней сочетается с упрямством в такой идеальной пропорции. И алкоголь жжет глотку, а огонь не греет. Он на нее не смотрит, он и без того знает, что Клэри сидит в нескольких метрах от него. На коленях, не на заднице. Он удовлетворенно улыбается, будто резко осознав, что она откровенно пялится на него. Девочка все ждет подвоха, девочка ждет, что вот прямо сейчас он швырнет бутылку бурбона в камин, стекло звякнет оглушительно, пламя пойдет вверх, освещая половину комнаты, а он подорвется с места, схватит ее за горло мертвой хваткой и приложит затылком к полу дважды, шипя и свистя, что она принадлежит ему, что она не смеет ни на мгновение это забывать. Полная власть; и осознание этого дурит. Она себе в голову вбила, что исправит его, что лучше сделает. От этого хочется смехом удушливым заходиться. Потому что херова девчонка возомнила себя всемогущей. Эта никчемная девчонка думает, что и правда сможет его изменить. Даже если бы и могла — а она не может, абсолютно точно не может, он столько фолиантов прочитал, чтобы убедиться в этом, — он бы не позволил ей. Он бы всю эту ангельскую кровь из нее выкачал, если бы потребовалось. Разлил бы по пакетам, по ее жилам пустил бы свою. И тогда бы она забыла о том, что сможет его исправить. Тогда бы она стала безгранично его. На пару мгновений эта идея захватывает настолько сильно, что он начинает над ней думать. Вовремя осекается, что эксперименты отца были отвратительны. Мерзостью охватывает, он на отца похожим быть не хочет. И без его крови в своих жилах Клэри возвращается к нему раз за разом. Он поселил в ней эту гниль, культивировал ненормальную болезнь настолько удачно, что отпускает ее уже без нареканий. Уходить без его разрешения она не имеет права; приходить может тогда, когда пожелает. А она приходит. Возвращается меньше, чем через неделю. Неизменно возвращается к нему, хотя он каждый раз меняет свое местоположение, хотя он каждый раз в другой части города, в другом городе, порой в другом штате. И довольно улыбается с самоуверенным «ты и на другом континенте меня найдешь, правда, Кларисса?» — а она не отрицает, не спорит. Рот свой поганый открывает после получаса молчания. После того, как всего несколько шагов сделала на кухню, втягивая носом запах жаркого. — Я знаю, ты словно в агонии. Лилит вернула тебя из мертвых, но эта пустота внутри… Полотенце рядом с плитой он швыряет несколько безразлично. Она шаг назад делает, когда Себастьян разворачивается и подходит к ней медленно. И чем ближе он подходит, тем более она парализованная. Его ладонь цепким капканом сжимается у нее на руке. Выше локтя и до синяков. Взгляд черных глаз в самые внутренности смотрит, не в глаза, а в глазные нервы будто бы. — Что ты сказала, Кларисса? — уточняет он так, будто бы потерялся в ее словах. И кофту на ней сбоку задирает, замечая, что старый синяк на боку, почти на ребрах пожелтел. — Пустота внутри меня? Кажется, ты забыла, моя милая сестра… Я не давал тебе слово, — и последняя фраза получается чеканящим, полным злости тоном. Клэри сглатывает, Клэри подбородок упрямо поднимает. Его пальцы сжимают ее джинсы, самый край, частично ширинку цепляя. И фаланги прижаты прямо к коже, когда он дергает ее на себя резко. — Ты слишком много стала трепаться, не находишь? — спрашивает он снова с убийственным спокойствием. По взгляду ее видит, что глупая девчонка уже решила, что сейчас он выебет ее. Ее ожидания Себастьян никогда не оправдывает. В чем смысл, если весь ее страх — вся его власть над ней — испаряется в тот момент, когда она готова к чему-то абсолютно. Он другой рукой хватает ее за ткань кофты, закручивая эту ткань почти в жгут, тянет на себя и шипит ей четко в лицо, глазами к глазам прикипая. — Мне не нравится, когда в тебе снова появляется эта дурь. Не заставляй меня выбивать ее из тебя. И он слышит, как она выдыхает шумно, выдыхает облегченно, когда он выпускает ее. Себастьян и пары шагов не успевает сделать в сторону плиты, больше одного вдоха не делает, как она снова открывает свой блядский рот. Как она говорит: — Джейс бы никогда… И он разворачивается моментально, он со всей силы бьет ее по щеке, не давая закончить фразу. Так, что она падает на пол, будто подкошенная. Удар приходится не только по щеке. Себастьян понимает это лишь тогда, когда Клэри поднимает голову, поворачиваясь к нему лицом. Кровь из ее губы только подстегивает. Распаляет. — Не смей при мне упоминать этого никчемного мальчишку, — шипит он почти по-змеиному. Она губы разжимает, вряд ли вообще говорить собирается, но у него в мозгу уже щелкает. Потому что он кидается к ней, и Клэри несколько истерично пытается отмахиваться. Пытается убрать его руки от себя. Себастьян хватает ее за горло с такой силой, что она хрипит с полными глазами слез. Прижимает ее к полу всем весом. — Твой сукин сын не спасет тебя, Кларисса. Где же он сейчас? Видишь, я могу прямо сейчас прикончить тебя, а он даже не появится. Клэри сипит, Клэри пальцами за его руку цепляется, ногтями до крови, пытается отодрать его от собственной шеи. Себастьян давит сильнее. И когда у нее глаза начинают закрываться, хватку ослабляет, позволяет ей втянуть немного воздуха. Не выпускает, не дает откашляться, не дает вдохнуть полной грудью. — Забудь о своем чертовом Джейсе. Ты — моя, понятно тебе? Ты можешь любить его, можешь забивать голову себе любой дурью. Принадлежишь ты мне, ясно? А я терпеть не могу, когда ты говоришь об этом слабом мальчишке. У него под пальцами ее пульс. Его эта безграничная власть дурит маревом в мозгу; он может сейчас ее убить, если захочет. Он с ней может делать абсолютно все. А Клэри ртом пытается воздух хватать, Клэри бледная, синеющая. Клэри смотрит на него так, что он упивается этим взглядом. — Поняла? У нее ничего, кроме скуления. — Скажи, что поняла, — рычит он, встряхивая ее за горло, крепче пальцами сдавливая. Звука никакого, она одними губами по кругу «поняла-поняла-поняла». Она, почти не шевеля губами, мысленно снова и снова «пожалуйста, не надо», в бесконечное «отпусти, пожалуйста». А Себастьян будто время тянет, ждет, пока она синеть начинает, пока она снова близка к тому, чтобы сдохнуть, не становится. И лишь потом выпускает ее, пальцы разжимает, буквально слезает с нее, поднимаясь на ноги слишком спокойно, как ни в чем не бывало. Носом тянет запах от плиты и спокойно, несколько разочарованно говорит: — Кажется, жаркое пригорело. Ее кашля, ее хрипов не слышит, откровенно не замечает, полностью игнорируя. Накладывает жаркое в тарелку и ставит на стол, вилка с дребезжанием опускается на твердую поверхность. Себастьян не спрашивает, будет ли она есть, хочет ли вообще трогать его стряпню. Он решает за нее; он всегда и все решает за нее. Кроме того, чтобы приходить. Приходит она добровольно. Он ни разу не принуждал ее прийти, ему это ненужно просто. У нее внутри творится самая настоящая тьма, которую она принять не может. И эту тьму тянет к той тьме, что живет у него за грудиной, что вплетена в его вены, артерии и жилы, что пронизывает сознание и разум. В ней все это тоже есть, дело не в демонической крови, не в экспериментах отца. Они похожи, намного больше похожи, чем она готова признать. Себастьян знает, что каждым своим приходом она негласно признает это. С пола он ее не поднимает. Морщится несколько презрительно, когда она ладонями по поверхности пола загребает, когда дышит надсадно, не может достаточное количество кислорода втянуть в легкие. Он говорит: — Остывает, — по ее взгляду забитому, по тому как она ежится понимает, что она думает, что так же размеренно, немного нетерпеливо он мог бы сказать про ее труп. Кажется, они почти одновременно вспоминают обо всех тех разах, когда он сжимал ее челюсть до синяков, когда сжимал кожу на предплечье и начинал выкручивать, чтобы она скулила. Когда брал в руки кухонный нож и с полным спокойствием царапал лезвием по ее ребрам, тонкие красные линии оставляя после себя на бедрах. Ребра и бедра — у нее там бесчисленное множества незаживающих шрамов. А он ведь столько раз представлял, как будет вгонять в ее тело лезвие по рукоять. Портить свою куклу может только он; только владелец может трясти, ломать. Калечить. Никогда — лечить, зализывать раны; всегда — добавлять лишь больше новых. И он ведь запоминает все те следы, что оставил на ней. Он в мельчайших деталях помнит, где и как схватил, как сильно надавил или сжал. Он головой до крови приложил ее о стол, когда заметил на ней синяк, которого не оставлял. И она скулила, заходясь в рыданиях, чтобы он отпустил ее, потому что это не она, это не кто-то другой. Не специально. На тренировке. Тогда он отрезал ей часть волос почти по челюсть, зацепив ножницами тонкую кожу. Он говорит: — Не заставляй меня повторять, Кларисса. Повторять что? Собственные слова или удушье? Потому что сказано это все тем же спокойным, почти ласковым тоном. И он сам не до конца знает, что именно он станет повторять, если она сейчас же не поднимется на ноги. Клэри встает секунды через две, поднимается медленно. И за стул хватается. А он жует медленно, крутит вилку в руках. Смотрит на нее изучающе. Клэри садится медленно, Клэри вилку берет и ест. Она и думать себе не позволяет, что готовит он просто замечательно; потому что с ним ничего даже нормального, даже хоть немного хорошего связано быть не может. Априори. У нее синяки на шее цветут отчетливыми пятнами, когда она приходит в следующий раз. Проступившие синяки от его пальцев, сдавливавших горло, пытающихся ее то ли убить, то ли наказать. Себастьян руки на груди складывает, так и стоит в коридоре, пока она заходит, тихо дверь за собой закрывает. Клэри собственную нижнюю губу жует, взгляд как-то не совсем решительно на него поднимает. И заговаривает не сразу. — Они найдут тебя. Уже ищут, — говорит. А Себастьян смеется оглушительно. Потому что она столько раз могла выдать его. Она столько раз могла привести с собой целую группу охотников. Он ведь один, если взять достаточное количество, то взять его получится даже живым. Она столько раз могла сделать это, что вывод только один — она не хочет, не может. Она такая битая, она повторяет, что ненавидит его, что терпеть не может его прикосновений, что ей претит, ей противно. И фактически предупреждает его об опасности. Ей нравится, что он — ее мучитель; она продлевает собственные мучения, продлевая ему жизнь. Себастьян улыбается тонкой, режущей улыбкой. — Твои друзья? Эти жалкие, послушные собачки Конклава? Он по ее лицу видит, как она давится словами, что это не так. Он подходит к ней практически вплотную, ее это напрягает. Себастьян будто бы пытается что-то вытрясти из нее наружу этим своим взглядом. — Это не ты остановила войну, а я. Я, Кларисса. Ты бы вылизывала грязь с моих ботинок, вылизывала кровь своих никчемных друзей с них, если бы я только сказал тебе. У него голос вкрадчивый, выражение лица на контрасте абсолютно спокойное. Себастьян прекрасно знает, как он на нее действует. Клэри словами давится, начинает тараторить. Клэри говорит, что его ищут. И он хватает ее за горло, вверх тянет так, что она на цыпочках стоит. Чтобы заткнулась, чтобы перестала говорить. Она с мысли сбивается. Сипит, не отдавая себе в этом отчета: — Изабель права. Алек не такой. Изабель абсолютно права. У Себастьяна взгляд меняется резко, у него планка падает. Он швыряет ее ребрами на комод в прихожей. Так, что она сдавленно вскрикивает, когда бьется. А он хватает ее за волосы, сатанеет за секунды. — Это уже слишком, Кларисса, — шипит он ей в ухо. И она не понимает, то ли это боль в голове такими звучными импульсами разносится, то ли она слышит звук расстегивающейся ширинки. И она скулит, потому что ей больно, потому что он за волосы тянет ее с такой силой, что ей кажется, что он хочет отодрать ее скальп, она пальцами к корням тянется. — Ты не смеешь меня сравнивать с этой грязью под ногами. Парабатай твоего дражайшего Джейса отвратителен. Мерзок. Он не заслуживает называться нефилимом. И она чувствует, как он сдирает с нее штаны, как ткань даже трещит местами от разъяренной, ожесточенной хватки. Но тянущая боль перекрывает все, она судорожно повторяет, чтобы он выпустил ее волосы, она умоляет, спекулируя тем, что он же так любит ее рыжие волосы. — Повтори еще раз, — рычит он на нее, нетерпеливо буквально срывая ткань трусов. И она скулит, она захлебывается рыданиями, ее этот страх не просто парализует, ее убивать медленно начинает этим страхом. — Только посмей еще раз сравнить меня с грязным пидорасом, ебущимся с нежитью. Клэри тонет в бесконечных «прости», Клэри тонет в нескончаемых «я хотела тебе помочь», Клэри паникой захлестывает, когда она чувствует, как его член входит в нее. И она кричит, потому что не хочет, потому что она хочет, чтобы он просто отпустил ее, она же всего лишь хотела предупредить его, она всего лишь хотела помочь. И боль невыносимая, к ней примешивается хватка его пальцев в ее волосах. А она сухая, она абсолютно сухая — знает, что ему самому неприятно от этого, но он не останавливается — и ей страшно. Она пытается вырываться, она пытается сопротивляться и кричит. Себастьян повторно прикладывает ее ребрами о деревянную поверхность комода за эти крики. Себастьяна все это еще больше злит, он ее руки до синяков сжимает, перехватывая, не позволяя вырываться. Он в непонятный раж от ее слабости впадает. Он словно пытается с каждым болезненным толчком выбить из нее неповиновение, выбить из нее все то, что она позволяет себе. Для нее все это тянется в бесконечность, для нее время останавливается и замирает, а он все никак не прекратит, он все не перестанет. И когда все заканчивается, когда он кончает, а она тихо всхлипывает, обессиленная от собственных криков и рыданий, обессиленная от всей этой боли и почти смирившаяся, он так и оставляет ее лежать лицом на комоде. Оставляет лежать, выпуская ее волосы, в пальцах остается несколько тонких рыжих. Себастьян отчетливо слышит, как она повторяет в дерево словно заведенное кем-то «пожалуйста, не надо, пожалуйста, хватит». И это в ней тоже его раздражает. И он гаркает на нее, чтобы заткнулась, если не хочет, чтобы он проломил ей голову.