Эхо тьмы

      Парень очнулся ровно к тому моменту, когда повозка приблизилась к воротам захудалого, на вид, сарайчика в лесной чаще. Попробовав шевельнуться, он отметил, что селёдкам в бочке куда свободнее, чем им. Девушка, которую он спас (а спас ли?), прижималась к нему плечом, но не от избытка чувств, а от безвыходности. Он её злобному взгляду он понял, что она отдала бы многое, лишь бы в данный момент быть не то что на свободе, но подальше от него. Из ватного рта с трудом вырывались членораздельные звуки, а каждая мысль словно град нещадно била многострадальную черепную коробку.       Повозка остановилась, и из домика вышел толстый человек. Он очень спешил, перебирая своими толстыми короткими ножками. Двое людей, в которых парень признал нападавших, вышли ему навстречу. Один из них говорил с толстым человеком, а другой гневно смотрел на повозку.       «По ходу, я ему зуб вышиб», – подумал парень.       Наконец они двинулись в сторону заключённых. – Так что, вы говорите, ему вкололи? – спросил толстый человек. – Гирдеин*, 2 кубика. – Почему два? – Так этот чёрт брыкался как молодой жеребец, выбил Друге зуб!       Толстый человек недоверчиво на него посмотрел. – После гирдеина–то? А ты уверен, что именно это ему вколол? – Уверен даже больше, чем то, что у меня пять пальцев на руке!       Теперь недоверчиво человек посмотрел на парня. – А ну вытащите его.       Сильные руки подхватили парня, вытащив из повозки, отчего того накрыла острая головная боль. – Полегче, громила, похмелья что ли никогда не было?! – он, еле воротя языком, так посмотрел на охранника, что тот на секунду растерялся и, кажется, собирался даже было сказать «извините».       Толстый человек, схватив руку пленника, ущипнул того. – Эй! Больно же! – Бааа!! – его глаза заблестели, а лицо приняло лицо ребёнка, которому подарили заветную игрушку. – Гиперреакция! Как есть гиперреакция! Генерал будет доволен, как же он будет доволен! С ним был ещё кто–нибудь? – по телу девушки пробежали мурашки. – Да, девушка, – он обернулся, чтобы указать на пленницу, но ужаснулся, увидев взгляд рассвирепевшего медведя. – О, мы снова вместе, – сказал её «напарник», задорно улыбаясь, когда девушку буквально за шкирку вытащили из повозки – здорово, правда? – Я тебя кастрирую, – чётко выделяя каждое слово, с ненавистью сказала девушка. Лицо парня изменилось на противоположное: уголки губ опустились, глаза выпучились, а брови сдвинулись к центру. – А, а почему просто не убьёшь? – Слишком милосердно, – прошипела она.

***

      В комнате, куда их привели, стоял стойкий запах лекарств, да такой сильный, что девушка чихала при любой удобной и неудобной возможности. И хотя их привязали к стулья по рукам и ногам, он очень тихо желал ей крепкого здоровья, лишний раз боясь её хоть как–то спровоцировать.       У него было время осмотреться и, к сожалению, все остро–колющие предметы лежали под замком, да в самой комнате с белой плиткой комнате не было ничего, кроме шкафа, двух стульев и пленников.       Наконец в комнату зашли: высокий пожилой мужчина с по–военному идеальной осанкой, уже знакомый толстый мужчина и то ли медсестра, то ли переодетый охранник (по «её» габаритам нельзя было определённо сказать).       Медсестра, доставшая из пакетов пару тонких лезвий, быстро надрезала сначала парню, а потом девушке мочку уха. Обоих больше удивило и одновременно разозлило не принесение телесного вреда, а то, насколько это было грубо проделано, будто медсестра на самом деле хотела проверить скорость регенерации не посредством заживления раны, а отращиванием новых ушей. – Женщина, я понимаю, что у меня красивые уши, и вы хотели бы их себе за место своих, но, зуб даю, они вам не подойдут. В ваш лицевой ансамбль больше подойдут ваши собственные, оттопыренные, – он улыбнулся во все 32, за что мгновенно схлопотал звонкую пощёчину. – Да ну не в буквальном же плане «зуб даю», женщина!       Она замахнулась для второй пощечины, но её остановил седой человек.       «Начальник», – догадался парень. – Мисс Барге, прекратите, – медсестра опустила голову и вышла. Мужчина навис над парнем. – Как твоё имя? – Отиум десФиломейк, неприятно познакомиться.       Мужчина вздёрнул бровь и прищурил глаза. – Опиум? – НЕТ! Отиум, О–Т–И–У–М. Почему все вечно меня переспрашивают?! – Потому что имя дурацкое, – на эту реплику девушки Отти резко повернул к ней голову, и она пшикнула от смеха, так как у него был вид расстроенного ребёнка. – Чё это?! – Не вижу смысла объяснять очевидное, – сказала она и широко улыбнулась. – Это из разряда «в чужом глазу», что ль?! Саму то как зовут?! – парень, на её удивление, даже не пытался сделать вид, что его не задело. Даже его лицо, лишённое всяческого изящества, выдавало в нём человека простого, как колесо и открытого как книга. Не сказать, что Отти был красавцем, который лёгко и непринуждённо мог бы стать дамским угодником; нет, его подводило квадратное лицо с грубыми чертами лица, широким ртом и абсолютно дурацкой стрижкой под горшок, но в столь простых глаза, цвета мёда, плотно обосновался тот мягкий и тёплый свет, который мы ищём в минуты душевного беспокойства. Девушка понимала, как такого можно полюбить, а вот оставить в живых – увы.       «И всё–таки псих», – подумала она. Но вопрос об имени всё же задел её врасплох, что не ускользнуло от взгляда начальника. – Зови меня Стриж. – Это как тех странных птичек? Да без бэ! – А знаешь что в них самое замечательное? – Что же? – Они больно кусаются, – она улыбнулась и подвигала бровями, словно намекая на что–то. Отиум только открыл рот, чтобы что–то сказать, но вспомнив и объединив две её угрозы, замолчал и отвернулся, принявшись изучать стены.       Стриж чувствовала себя победительницей до того момента, пока над ней не навис начальник. Он, не смотря на словесное сопротивление, принялся развязывать плотную завязанную на правой руке ткань. Узел был настолько крепким, что ему пришлось воспользоваться перочинным ножиком.       Самой страшной тайной девушки почему–то оказались несколько родинок, походившие на некий узор. Но этого хватило, чтобы генерал довольно ухмыльнулся. – Что же вы так этого стыдитесь, девушка?       Но она молчала, смотря на родинки. – Те, кто предаёт, не возвращаются, – сказал он и ухмыльнулся. – Как правило не возвращаются, – тихо добавила они и подняла на него тяжёлый взгляд, в котором смешались страх, отчаяние и грусть.       Повисла тяжёлая и неловкая тишина, которую прервал Отти: – Э, гражданин начальник, что тут происходит, вы о чём вообще? – Не важно. Если она захочет – сама тебе расскажет, – он сощурился, словно что–то вспомнил. – Мистер Менге! Я думаю, время уже прошло!