Иллюзии персиковых улыбок

      Последним летним ласковым утром в Ривердейле было тихо. Так тихо, что никто, кажется, и не догадывался, что завтра придет осень. Прохладно, но этим ранним утром все еще было солнечно. Улицы были одинокими в ожидании чего-то волнующего и нового. Только шуршание листьев под теплым ветерком выдавало существование времени. Оно ждало, пока кто-то нарушит иллюзию спокойствия, начав новую главу.       Исполняя его почти детский каприз, тишину нарушил шум автобуса, что подъехал к остановке. Он недавно прибыл в город, зная, что изменит все вокруг. Он глядел выключенными фарами на пустые улицы и предвкушал будущее, точно писатель начинал новый роман. Когда автобус притормозил у пустой остановки, еще можно было все изменить, но когда дверь автобуса открылась, перо было опущено, и на бумаге антрацитовыми чернилами появилось начало истории.       Этим утром в автобусе был всего один пассажир, и когда изящная нога, облаченная в кремовые туфли, коснулась асфальта, город увидел его во всей своей красе. Этим пассажиром оказалась Бетти Купер. Незнакомая городу до этого момента, она показалась ему необыкновенным творением. И он не ошибся.       Она вышла из автобуса и остановилась, словно давая городу рассмотреть ее. Чего только не было в ней! Бетти Купер была словно создана для того, чтобы изменить что-то или, вернее, кого-то.       Ее шелковые блондинистые волосы рассыпались по плечам, позволяя прохладному ветерку блуждать среди их локонов. Ее губы, накрашенные персиковой помадой, обещали в скором времени персиковую улыбку. Она была одета в легкое шифоновое белое платье в мелкую голубую полоску, подол которого при легком дуновении ветра щекотал ее оголенные колени, от чего она в первое мгновение прикрыла веки, позволяя себе эту слабость. Длинные ресницы прятали взгляд зеленых глаз. Они были единственным элементом, который не гармонировал с безупречным образом Бетти. Что-то такое было в ее взгляде, трудно объяснимое и загадочное, что говорило о ее явном отличии от любых взглядов в этом спящем городе. У Бетти в руках был небольшой белый чемоданчик, который, вероятно, должен был вмещать в себя ее гардероб, что, в общем-то, вызывало сомнение. Но кто знает, может, это был один из тех чемоданчиков, которые вмещают в себе миллионы вещей, оставаясь небольшими на вид.       Автобус отъехал, оставив ее наедине с Ривердейлом, и Бетти медленным шагом подошла к остановке, присаживаясь на старательно выкрашенную белую скамейку. Ее взгляд устремился вдоль главной дороги города, пока она вдохнула прохладный свежий воздух этого раннего утра. Белый чемоданчик не сливался со скамейкой, а наоборот идеально гармонировал с ней на фоне изумрудной листвы кустов малины и белых молодых кленов, что были аккуратно посажены кем-то у остановки.       Джагхед Джонс тоже не спал этим последним летним утром. За час до приезда автобуса он лежал на подушке в состоянии незнакомого ранее волнения. Карамельное солнце разбудило его, освещая его чистые голубые глаза и заставляя проснуться. На подушке Джагхеда аккуратными волнами вились его черные, как смоль, волосы. Он погрузил в них пальцы, ощущая усталость. В воздухе летали солнечные пылинки. Он был рад, что сегодня был последний день лета. Будто лето было слишком душным и утомляющим, а осень могла принести желанное облегчение.       Джагхед встал с кровати, словно стараясь убежать от солнечных лучей, что могли показать чистоту его глаз. Он подошел к раковине в ванной и посмотрел на свое отражение. Сегодня он был один в этом доме. Его новая семья вчера уехала к родственникам в Флориду на неопределенный срок, что завуалированно было названо одним месяцем. Но это почему-то совершенно не трогало. В доме было тихо, и это одиночество ему нравилось.       Увидев в своем отражении голубые глаза, он невольно отвернулся. Нужно было выйти на улицу, запомнить это ласковое утро.       На столе в кухне стояла чашка остывшего черного кофе, ожидавшая его еще со вчерашнего вечера. Она, приготовленная и забытая, осталась нетронутой, даже когда он вышел из дома. Перешагнув через порог, Джагхед застыл на мгновение в нерешительности — стоило ли ему нарушать тишину своим присутствием? Но что-то сегодня влекло его на улицу, и он ничего не мог с собой поделать.       Город глядел на идущего по пустой улице Джагхеда с улыбкой. Он ему был слишком хорошо знаком. Его темно-синие джинсы и черные ботинки зрительно делали его шаг увереннее, и хотя никто из тех, кто знал Джагхеда, не мог сказать этого о нем, все дело было в том, что они просто не замечали. У него была серая мягкая футболка, что показывала всю небрежность его гардероба, но необъяснимо ему шла. Красная фланелевая рубашка в малахитовую клетку собирала его образ вместе с опущенными песочными подтяжками в зеленую полоску. Его черные волосы спадали вьющимися локонами на его лоб.       Держа руки в карманах, Джагхед брел по пустым улицам до тех пор, пока не дошел до окраины города и, заметив на остановке сидящую фигуру, остановился. На выкрашенной белой лавке сидела никому неизвестная до этого мгновения Бетти Купер с ее белым чемоданчиком, кремовыми туфлями и персиковой помадой на губах. Он был очарован ею точно также, как и этот город с тех пор, как дверь автобуса этим утром открылась. Он не знал, кто она и почему этим утром сидит одна на автобусной остановке, но было что-то в ней притягивающее и загадочное, от чего необъяснимо зажглось что-то в груди.       Бетти сидела, прикрыв веки, слушая тишину этого утра. Джагхед, пользуясь тем, что она не заметила его присутствия, сел на другую сторону белой лавки, чтобы рассмотреть ее поближе. — Если ты вдруг подумал, что я не заметила, как ты смотрел на меня, стоя на дороге, то это было бы крайне глупо с твоей стороны, — ее голос прозвучал мягко, но Джагхед невольно вздрогнул, будто она поймала его, как ребенка, поедающего печенье перед ужином. Веки Бетти до сих пор были прикрыты. — Было бы, если бы не тот факт, что ты никогда не узнаешь, как было на самом деле, — ответил он, усмехнувшись, в ожидании ее следующего движения. Услышав его голос, она открыла глаза и повернула голову в его сторону, словно позволяя ему рассмотреть ее зеленые глаза. Ни тени улыбки не проскользнуло на ее губах, только какой-то интерес отразился на лице. — Верно, ведь я соврала, потому что я понятия не имею смотрел ли ты на меня, стоя на дороге, — не отводя глаз, сказала Бетти. — Я сказала это наугад и ты, видимо, подтвердил мою ложь. Как забавно иногда становится, когда сказанная ложь вдруг оказывается правдой. — Почему именно эта догадка? — он удивленно взглянул на нее, пытаясь прочитать что-то еще на ее лице. — Это просто, — ответила она, снова принимаясь рассматривать дорогу впереди нее. Он не мог ничего поделать с собой, но смотрел на ее профиль. — Здесь тихо, и я слышала, откуда шел звук твоих шагов, а смотрел ты, потому что все смотрят. Нельзя не смотреть на кого-то, кто сидит на остановке один рано утром. Это как закон природы: то, что неизменно. — Как тебя зовут? — осмелился спросить Джагхед, ощущая запах ее цитрусовых духов. — Разве тебя волнует это больше, чем то, что я здесь делаю? — Спрашивать у незнакомки, что она здесь делает — слегка невежливо, не находишь? — Джагхед поднял бровь, что придало его лицу чуть насмешливое выражение. — Зато имя, как мне кажется, дает определенные привилегии. — Так может, мне лучше остаться этой самой незнакомкой? — ее зеленые глаза взглянули на него просто, точно в открытое зеркало, но ничего не обещая взамен. — В нашем мире мало чего осталось неизведанным. К тому же, все всегда лучше в начале. Все прекрасно и загадочно, лишь когда начинается. По прошествии времени оно становится предсказуемым и обыденным. Это точно как говорить, что ты пьян от любви, что она сладкая как виноградное вино, и ты не можешь напиться. Но на самом деле, ты чувствуешь вкус вина лишь когда трезв, любишь лишь когда впервые ощутил любовь, а потом безвозвратно привыкаешь. Пьешь по привычке, любишь по привычке, живешь по привычке, и ничего тебя больше не трогает. Только была бы полна бутылка, да человек любимый рядом. — Неужели ты уже живешь привычками? — спросил он, нечаянно затаив дыхание. — Нет, — ответила Бетти. Странно, что на протяжении всего разговора ее лицо выражало только интерес странного оттенка, будто ненастоящий, но благодаря ему Джагхед чувствовал, что она слушает его внимательно. — Я никогда не пробовала вино и никогда не любила. Вот ты выглядишь так, будто любил, но ведь мы оба знаем, что это не так, верно? — она спросила его как-то серьезно, и он мысленно терзал себя желанием увидеть ее улыбку. — Верно, — утвердительно кивнул он и вдруг подумал, что они, сидя на этой скамейке последним летним утром, могли бы сойти для ретро карточки или обложки альбома. Ее светлые оттенки этим утром слились с его темными, и даже стали произведением искусства. — Но почему ты думаешь, что я выгляжу так, как будто любил? — А я и не думаю, — она впервые усмехнулась. Это была не улыбка, но что-то схожее, и Джагхед почувствовал, как то самое зажженное в груди, впервые согрело его. — Просто это тебе подходит. Как печенье с шоколадной крошкой к чаю, как ватные облака к голубому небу, так и тебе подходит быть влюбленным в прошлом. — Это звучит очень драматично, — улыбка раскрасила его лицо, хоть он и всячески пытался ее сдержать. Тщетно. — Новое амплуа. Джагхед Джонс — парень, который был влюблен в прошлом, — проговорил он торжественно, театрально прикладывая ладонь к груди. — Можешь быть кем угодно, Джагхед Джонс, — сказала Бетти, пробуя его имя на вкус, и он должен был отметить, что на ее персиковых губах его имя звучало как никогда приятно. — Можешь представить, что ты не Джагхед Джонс, а это не Ривердейл. Можешь представить, что лето начнется только завтра, а сегодня вообще зима. И лучше бы так и было, ведь все вокруг уже предсказуемо. — А что, если на этой скамейке мне не нужно ничего представлять? — он посмотрел Бетти прямо в глаза, впервые без стеснения. Она рассмеялась. Рассмеялась, но без улыбки, от чего ему снова показалось, что она дурачит его их, казалось, вечной беседой. — Представь, Джагхед Джонс, просто представь, — совсем легко сказала она, вставая со старательно выкрашенной белой лавки на остановке, что стала холстом для их сегодняшнего утреннего произведения искусства. — Представь, что не было нашего разговора, — говорила Бетти, снова взяв белый чемоданчик в руку. Джагхед не удержался, отметив ее образ. Она пряталась в лучах ласкового солнца, глядя в его чистые голубые глаза. Он не узнает, что она их запомнила. А, может, нам только показалось, что запомнила. — Представь, что не было этой скамейки, этого утра и нас тоже не было, — она повернулась в направлении главной дороги Ривердейла, и Джагхед невольно вскочил. — Это просто, — добавила она, отступая задним шагом, касаясь асфальта своими кремовыми туфлями. Что-то вроде усмешки было на ее губах. — И когда ты представишь, прими это за истину. Так гораздо интереснее, — она в последний раз усмехнулась и легко повернулась на каблуках, не дождавшись его ответа, и легким грациозным шагом пошла вдоль пустой улицы, оставляя Джагхеда беспомощно глядеть ей вслед.       Ее силуэт в шифоновом платье в голубую полоску и с небольшим белым чемоданом в руках отдалялся все дальше и дальше, а Джагхед все стоял и смотрел, и ничего не мог с собой поделать. Что-то такое было в ней, чего он не видел ни в ком другом ранее.       Последнее летнее утро в Ривердейле смогло застать Бетти Купер и Джагхеда Джонса в первые мгновения, когда еще ничто не предсказуемо и не обыденно. Краски были еще насыщенные, а эмоции неподдельные. Голубые глаза были чистыми, как последнее летнее небо, а зеленые — загадочными настолько, что не имели сравнения.       Никто не знал, что принесет завтра осень. Но пока расцветало последнее летнее тихое утро с его ласковым солнцем и прохладным ветерком. Он не знал ее имени, зато она знала его, и было в этом что-то необъяснимо летнее. Джагхед прикрыл веки, пытаясь представить это утро иллюзией, но, как он ни старался, даже с закрытыми глазами все отчетливее и ярче его мысли разрисовывали ее стройный силуэт.