Иллюзии персиковых улыбок

      После прохладной чарующей ночи неизменно следует мучительный осенний день раздумий. Но, к счастью, осень не спешила в Ривердейл, избавляя нас от этого дня и позволяя нам предаться почти летней истории наших героев. Мы знали и не знали их, ведь так мало сказано и так много еще должно было открыться! Что-то волнующее ждало впереди, но это будет потом. Лето еще не уступило осени, и нам не о чем волноваться. Нам предстоит только наблюдать за этой, казалось, совсем простой историей.       Как и любой герой простых, на первый взгляд, историй, Джагхед Джонс не мог не думать обо всем, что произошло в его жизни после появления Бетти Купер. Нет, вы только не подумайте, ничего драматичного. Разве что только появилось какое-то терпкое ощущение в груди. Он вспоминал ее насмешливый взгляд изумрудных глаз, и это самое ощущение теплело, согревало его, навевая запах ее цитрусовых духов.       Совершенно нельзя было предугадать, что будет завтра или через мгновение, когда он был рядом с Бетти. Она обманывала, влекла, смеялась над ним, но что-то еще было в ней, чего не было ни в ком другом в этом городе. Она говорила чудно и смотрела чудно. Все в ней было необыкновенным, загадочным, пропахлым сахарной пудрой и легким презрением. Она не была цинична, но ее, казалось, совсем ничего не удивляло. Бетти все говорила прямо и вовсе не боялась казаться ни на кого не похожей.       Вот о чем думал наш герой, когда на следующий день после танцев, сидя на привычном месте в школьной столовой, нетерпеливо осматривал всех присутствующих. Вероника Лодж напротив него неспешно пила свой традиционный черный кофе, что благодаря ей становился антрацитовым, и прожигала Джагхеда нетерпеливым взглядом, полным интереса. Он уже успел рассказать ей почти все о вчерашнем вечере, но Вероника была убеждена, что самые интересные подробности были от нее невежественно скрыты. — Джонс, посмотри на меня, — требовательно произнесла Лодж, пытаясь собрать своего друга из состояния фруктового желе, в котором он, по ее мнению, несомненно пребывал. После мгновения оцепенения Джагхед вернул взгляд Веронике в ожидании ее следующих слов. — Хватит глядеть по сторонам. Твоей Нэнси Синатры сегодня нет в школе, — она хотела произнести это с усмешкой, но вместо этого на ее бордовых губах расплылась теплая улыбка. — Откуда ты знаешь? — почти спокойно спросил Джагхед, все же не решаясь показывать Веронике все, что творилось у него внутри, будучи по своей натуре скрытным и замкнутым. — У нас общий английский, — ответила она, явно довольная тем, что знала ощущения Джагхеда намного лучше, чем он мог предположить. — Тебя что-то тревожит. Что она сказала тебе вчера? — Я не знаю, что значили ее слова, — тяжело выдохнул он. Всю ночь ему не давало покоя то, что Бетти сказала о своей поддельности. То ли она хотела рассказать что-то важное, то ли смеялась над ним. — Она сказала мне очень странную вещь, — продолжал Джагхед в каком-то полузабытье, совершенно позабыв о своем слушателе. — Она сказала мне: «У меня сердце из белого мрамора, а глаза из цветного стекла вылиты. Скоро ты увидишь мою поддельность». Вероника, что это значит? — спросил он, снова поднимая на нее обеспокоенный взгляд. Не то чтобы это было слишком важно, но все ее слова производили на него неизгладимое впечатление, заставляли каждую минуту думать о ней. — Я не знаю, Джагхед, — мягко сказала Лодж. — Почему бы тебе не спросить у нее самой? — Ты сама сказала, ее нет в школе. А впереди еще выходные длиной в человеческую жизнь. — Ты ведешь себя, как ребенок, — с напускной строгостью заметила она. — Но, к счастью, у тебя есть я, — Вероника театрально развела ладони в стороны, как бы являя всю себя его скептическому взору. — Мне не нужны твои авантюры. Развлеки Арчи ими. Он это любит, — нахмурил брови Джагхед, наконец обратив внимание на свой нетронутый обед. Мысли о Бетти туманили сознание, превращая его в героя старых черно-белых фильмов. — Просто помолчи и послушай, — командным тоном отмахнулась она, доставая что-то из своей любимой антрацитовой сумки. — И заметь, что я делаю это, несмотря на то, что ты даже не познакомил меня с ней, — ее черные идеальные брови приподнялись в фальшивом недовольстве. — Наш учитель английского попросил меня отнести нашей собственной Одри Хэпберн домашнее задание, — Джагхед старался скрыть то, что разгадал идею Вероники, продолжая вопросительно глядеть на ее притягательное лицо, светящееся энтузиазмом. Она не была обманута его плохой актерской игрой, а поэтому лишь выложила листы с домашним заданием на стол и пододвинула их к Джагхеду, загадочно улыбнувшись. Про себя она удовлетворенно отметила, что «дело в шляпе». — Так вот, я подумала, что кто-то, кто знаком с ней; кто-то, кто танцевал с ней вчера, мог бы отнести его прямо к ней домой, — говорила Вероника, вставая из-за стола. — Не знаешь, кто это может быть? — Спасибо, — улыбка расплылась на губах Джагхеда. Он понял, что скрывать что-либо от Вероники было более чем бессмысленно. — Ты должен мне, Джонс, — насмешливо произнесла она, повернувшись уходить. Джагхед покорно кивнул, не в силах стереть улыбку с лица. — И да, — вдруг остановилась Лодж, покачиваясь на каблуках своих антрацитовых лаковых туфель. — Я не знаю, фальшива она или нет. Но что-то мне подсказывает, что ты не пожалеешь, если узнаешь правду.       Джагхед Джонс благодарно кивнул, и через мгновение никто не догадался бы, что Вероника Лодж сидела за этим столом. Ее антрацитовые краски исчезли из всеобщей картины школьной столовой, оставляя нашего героя наедине со своими туманными мыслями.       Весь день время тянулось в калейдоскопных картинках, медленно, мучительно, издеваясь, но вечер был сильнее. Он сумел подарить облегчение и прогнать ожидание далеко-далеко, куда-то до следующей встречи, а может, за горизонт, где только что растаял закат цвета клубнично-бананового мороженого. Сегодняшний закат был ласковым, нежным и, казалось, совсем мягким на ощупь.       Джагхед Джонс вышел из дома, когда уже почти совсем стемнело. Сердце танцевало у него в груди, выучив новые движения, благодаря новому чувству, и он не знал, что готовит ему этот вечер. Прохладный ветер беспечно дул ему в лицо, принося еле ощутимый запах осени. Он то ли дело нервно поправлял воротник его бордовой рубашки в черно-сизую клетку, как будто это могло отвлечь его от нарастающего в груди волнения.       Джагхед никогда не мог подумать, что будет чувствовать что-то подобное по отношению к кому-либо. Он не знал, что это было, но, несмотря на постоянные навязчивые мысли, это чувство вызывало у него улыбку. Он был увлечен, увлечен безнадежно и не знал, что с этим делать. Джагхед видел Бетти еще вчера, но все его естество говорило, что прошло не меньше вечности. Да, с Бетти Купер все казалось длиною в вечность.       Он оказался у ее идеально выкрашенной белой двери совсем скоро. Ее опрятный небольшой домик был всего в нескольких кварталах от его. Джагхед понятия не имел, что хотел сказать и зачем вообще это затеял, но пальцы его почти машинально нажали на дверной звонок, и он застыл в нетерпеливом ожидании.       Он невольно зажмурился, словно человек перед лицом неведомой опасности, но ответа не последовало. Джагхед позвонил еще раз, но в доме было тихо. Ничто не нарушало этой немой тишины, но вдруг до его слуха донеслись звуки музыки. Наверняка, она играла и раньше, но из-за навязчивых мыслей он совершенно не заметил этого. Джагхед прислушался и узнал в этой мелодии песню Фрэнка Синатры «Strangers In The Night». Он был бы явным глупцом, если бы невольно не связал эту песню с Бетти Купер.       Что-то подсказало нашему герою, что звук идет откуда-то сверху. Он сошел с крыльца, обсаженного мелкими дикими розами, и посмотрел вокруг. В окнах было темно, и он уже было почти совсем отчаялся, но вдруг насмешливый мягкий голос прозвучал у него над головой: — Как забавно, что можно быть совсем близко, но никто тебя не заметит, — Джагхед поднял голову, чтобы найти обладательницу голоса и, остановив взгляд на крыше дома Бетти, невольно улыбнулся.       Бетти Купер сидела на подоконнике окна своего чердака, что выходило на крышу, беспечно свесив босые ноги вниз. На чердаке горел свет, позволявший увидеть ее сарафан в белый горошек цвета нежно-голубого летнего неба и небрежные локоны пшеничных волос, что весьма удачно устроились на ее оголенных плечах. Глаза ее блестели в наступившем полумраке живо и чуть насмешливо, а персиковые губы были раскрашены легкой усмешкой. — Что ты делаешь там? — улыбчиво спросил Джагхед, даже не пытаясь отвести глаз от ее чарующего взгляда. — А что ты делаешь здесь? — невозмутимо проигнорировала его вопрос она, обманчиво склонив голову на плечо. — Я принес твое домашнее задание, — необычайно уверенно ответил он, глядя на нее снизу вверх, словно на видение, посланное с небес. — И где же оно?       В этот момент Джагхед понял, что руки его были пусты. Мгновенная мысль поразила его чистое сознание. Улыбка была стерта с его лица невидимым ластиком разочарования, и Джагхед инстинктивно опустил взгляд на свои поношенные кеды. Из-за постоянных волнительных мыслей он забыл домашнее задание Бетти Купер дома.       Он хотел было что-то ответить, но ее легкий смешок разнесся эхом по улице, одетой в сумерки, согревая его. — Возьми лестницу у входа и поднимайся сюда, — мягко произнесла Бетти Купер, кивая в сторону зеленой металлической лестницы. Джагхед Джонс не имел власти над собой. Только она имела, и именно поэтому через несколько мгновений он, чувствуя себя героем романтической постановки, сел на подоконник вместе с Бетти Купер, свесив ноги вниз, подражая ей.       Вечер уже успел рассыпать звезды по бархатному небу, провожая мучительный день, чтобы встретить прохладную чарующую ночь. Джагхед взглянул внутрь пыльного чердака и увидел граммофон, что проигрывал виниловую пластинку Фрэнка Синатры снова и снова, наполняя чердак волшебным отголосом 60-х. По-другому, казалось, не могло быть.       Глаза Бетти Купер блестели в полумраке наступающей ночи, и он ловил себя на мысли, что не верит происходящему. Не мог он, Джагхед Джонс, этим вечером сидеть возле кого-то вроде нее. Она смотрела на него чудно, с легким интересом в ее изумрудных глазах, не обещав ему ровным счетом ничего, кроме своего притягательного обмана. — Так что ты делаешь здесь на самом деле? — усмешка не покидала ее персиковых губ ни на мгновение, когда она повернулась к нему. Они были необычайно близко, поэтому Джагхед мог легко наслаждаться запахом ее цитрусовых духов. — Понятия не имею, — ухмылка раскрасила его лицо самыми яркими красками, нещадно выдавая его, но Джагхеду было все равно. — Расскажи. Ты, вероятно, знаешь это намного лучше, чем я. — Я знаю, но это неважно, — ответила Бетти, изучая его чистые голубые глаза вблизи. — Я говорила тебе вчера, что тебе лучше не знать меня. Почему ты не послушал? — Потому что это совершенно невозможно, — признался он, зачем-то задержав дыхание. — Слишком поздно. Было поздно уже тогда, когда я впервые увидел тебя на остановке. — Разве? — она отвела взгляд, не позволив ему прочитать что-то очень важное в ее блестящих глазах. — Нам это не идет, Джагхед Джонс. Мы не рождены быть героями романтической мелодрамы, — Бетти не смотрела на него, но Джагхед чувствовал, что голос ее был раскрашен сожалением. — Мы с тобой не такие, — мечтательная тишина повисла в воздухе, но Бетти Купер сделала легкий жест рукой, будто бы поспешно смахнув ее. — Скажи мне, о чем ты сейчас думаешь? — она снова остановила взгляд на его чистых голубых глазах, пытаясь прочитать в них что-то, что противоречило ее неведомым мыслям, но в них не было ничего, кроме увлеченного восхищения ею. — Много мыслей туманится у меня в голове, когда я смотрю на тебя, — ответил Джагхед, усмехнувшись. — Это нереально, невозможно, кем-то умело выдумано. Я не верю, что мы сидим здесь этой ночью, Бетти. Я не верю, что у тебя такие зеленые глаза и чуть насмешливый взгляд. Невозможно, чтобы из миллионов людей двое встретились на остановке последним летним утром. Какова вероятность? Я знаю, что ты посмеешься надо мной, но я не верю, что ты здесь сейчас. Иллюзия жестока, но если это она, то скажи мне, что я должен сделать, чтобы она не рассеялась, — скулы его напряглись, разглядывая ее спокойное лицо и губы, сложенные в легкую усмешку. — Можно легко поверить в то, что мы не существуем, — совсем просто ответила Бетти, и наш герой впервые увидел в ее глазах что-то вроде увлеченной мысли. Она вспыхнула на мгновение, а потом притаилась в самых дальних уголках ее зрачков, словно не решаясь выйти на свет. — С того последнего летнего утра мы стали жить в мыльном пузыре иллюзий, но в это мгновение я хочу заверить тебя, что это реально. Может, всего на мгновение, пока мы сидим здесь и нас никто не видит. На мгновение такое крошечное, что время бы никогда не признало его своей частью, — ее фарфоровые пальцы проскользнули между пальцами Джагхеда, чтобы схватить кончик его фланелевой рубашки, и он зачем-то снова затаил дыхание, не решаясь взять руку Бетти в свою. — Ты говоришь, что не веришь, а я не знаю, что такое «верить». Это вроде бы должно вызывать какое-то чувство, но я почему-то ничего не ощущаю. — Значит, ты ни во что не веришь? — спросил он так, будто это был самый будничный вопрос из когда-либо существующих. — Я не знаю, — как-то тепло усмехнулась она, оставив кончик его фланелевой рубашки, и Джагхед невольно пожалел, что упустил момент. — Это так драматично и глупо, — взгляд Бетти блуждал по привлекательным чертам его лица без всякой цели, просто так, лукаво маня Джагхеда. Она подвинулась ближе, смешивая их уже знакомые друг другу краски в новую неизвестную палитру. Эта картина на подоконнике ее пыльного чердака была уже совсем другая. Штрихи были более мягкими, а взгляды нежнее. — Как ты думаешь, Джагхед Джонс, ты смог бы просидеть здесь со мной до рассвета? — она снова обманчиво наклонила голову на плечо, глядя на него под чуть-чуть неправильным ракурсом, и в эту самую минуту Джагхед понял, что он мог бы просидеть здесь определенно больше, чем вечность. — А как же драматичные прощания? — ухмылка расцвела на его губах, и тень улыбки проскользнула на лице Бетти. Это была тень, но еще не улыбка. Лукавая тень, отброшенная иллюзией ее персиковый улыбки. — Я думал, это наша с тобой визитная карточка. Если кто-то вдруг спросит, то мы — мастера драматичных прощаний, — он гордо вскинул подбородок вверх, театрально размахивая руками. Бетти подавила смешок, но это было как-то непривычно по-настоящему. — Это правда, — ответила Бетти. — Просто я сегодня совсем не усну, а я боюсь рассветов, понимаешь? — Понимаю, — легко ответил Джагхед. Ему не верилось, что она чего-то боялась. Казалось, что это было совсем не свойственно ее чарующей натуре. — Я тоже боюсь рассветов. — Правда? — спросила Бетти и боязливая увлеченная мысль словно вспыхнула в ее изумрудных зрачках. — Да, — уверенно сказал он, впервые посмотрев на бархатное ночное небо перед собой. — Честно говоря, я всегда боялся. Есть в них одна ужасная вещь. Когда ты сидишь и смотришь, как расцветает утро, словно один из самых необыкновенных цветков, ты вдруг понимаешь, что один. Все вокруг ничего не знают, ни о чем не думают. Они спят и ничего их не волнует. Если вдруг что-то плохое случится, они узнают это потом, лишь когда проснутся, или могут не узнать вообще. А ты здесь один, и если вдруг метеориту вздумается упасть на Землю, все они не почувствую боли, не познают страха ожидания конца. Ты будешь сидеть и смотреть, как стремительно, почти мгновенно, падает космическое тело, летевшее к нам неисчислимое количество световых лет на бешеной невозможной скорости, и на глазах твоих будут слезы. Чистые слезы искреннего сожаления, что ты стал таким глупым свидетелем неминуемой гибели, а предпочел бы не знать ничего. Это ведь только со стороны красиво, когда падает метеорит. Но в последнее мгновение ты, к сожалению, не видишь величия этого удивительного творения Вселенной. Ты чувствуешь лишь страх, и он застилает твои глаза пылью отчаяния, — Джагхед говорил и говорил, и впервые в жизни ему показалось, что кто-то его понимает. Бетти Купер молчала, глядя на него, и во взгляде ее ничего, кроме отражения бархатного звездного неба нельзя было прочитать, но было что-то такое в ее молчании, что снова согрело то самое терпкое чувство в груди Джагхеда и заставило его улыбнуться. — Ты, наверное, скажешь, что это глупо, потому что метеориты падают слишком редко, чтобы волноваться об этом. Да, метеорит может и не упасть. Это дело случая. Но вся суть даже не в метеорите. Человек на рассвете всегда одинок, а я больше всего на свете боюсь такого одиночества, — Джагхед замолк, вернув принадлежащий только одной Бетти Купер такой добрый и восхищенный взгляд.       Он ждал ее реакции, но она ничего не ответила. Она продолжала смотреть на него, закусив губу, будто борясь с собой, сомневаясь в чем-то. Ее изумрудные глаза блестели в полумраке, как никогда живо и знакомо, и из уголков ее зрачков робко выглядывала увлеченная мысль. У нее не было формы, образа или цвета, но Джагхед ясно представлял ее, как еще одну часть души Бетти Купер.       Он посмотрел на их ладони на подоконнике и впервые почувствовал уверенность в том, что именно в это мгновение Бетти не отнимет его руки. Его пальцы робким движением накрыли ее ладонь легко, будто пастельным кружевом. Джагхед взглянул ей в глаза, стараясь прочитать ее чувства, но тщетно. Он боялся этого мгновения, но она все же не отняла руки. Только усмешка по привычке украсила ее персиковые губы, и Джагхед ухмыльнулся своей робости.       Ночь гостила в Ривердейле и, как и всякий гость, она больше всего хотела знать, что происходит в душах тех, кто ее пригласил. Глядя на Джагхеда Джонса и Бетти Купер, она улыбалась миллионами звезд на бархатном небе, и совсем не хотела уступать утру. Казалось, и не надо было.       Ветер временами заглядывал на пыльный чердак, развевая пшеничные локоны Бетти Купер, и Джагхед тщетно пытался отвести взгляд. Ее сарафан нежно-голубого цвета в белый горошек, казалось, был соткан из летнего неба, а зеленые глаза раскрашены весной. И когда она смотрела на него тем самым лукавым, ничего не обещающим взглядом, он умолял, чтобы ночь не уходила. Пусть еще немного он подержит ее ладонь в своей. Пусть еще немного поиграет пластинка Фрэнка Синатры, и поколышется на все еще одетых деревьях листва. Еще немного. Еще самую малость, и тогда, может, он наконец увидит такую желанную и правдивую персиковую улыбку.