Пять нелогичных нот

Леви взялся за подработку не так давно. Ему пришлось, потому что зарплаты преподавателя музыкальной школы, и раньше не казавшейся существенным вкладом в семейный бюджет, не стало хватать даже на элементарные нужды. Надо отдать должное Фарлану: после развода он постарался остаться в нормальных отношениях что с дочерью, что с бывшим супругом и не стал вести себя, как последний мудак, - не устроил истерику, когда Микаса захотела остаться с другим папой, не потащил Леви в суд, чтобы делить имущество, пока даже держал данное обещание и регулярно снабжал одинокого отца средствами на воспитание ребенка. Леви был рад, что все закончилось, и на такой, почти мирной ноте: последние месяцы брака были поистине кошмарными, развод вымотал их обоих. Но денег не хватало даже с материальной помощью Фарлана. В конце концов, он был вынужден оставить надежду до конца дней своих преподавать младшим школьникам непыльное сольфеджио в группах и, скрепя сердце, вспомнить свою базовую специальность, став репетитором по фортепиано. Другой опцией была подработка тапёром в кабаре - но уж играть под еду, пока посетители будут бухать и жрать, наплевав на музыку и профессионализм пианиста, Леви совсем не улыбалось. Дети были хотя бы немного более сносны. Он нашел учеников быстро, не без помощи Ханджи. Леви был благодарен директору за понимание: далеко не каждый вошел бы в его положение, закрыв глаза на левый заработок подчиненного. Ему даже позволили разместить объявление на школьной доске. (После этого, конечно, только ленивый не пошутил про то, что еврею Аккерману больше подобает играть на скрипке, однако к таким остроумцам Леви уже относился, как к необходимому злу.) Он не заламывал цену, брал двадцать долларов за час, тридцать - за полтора. Пока еще ни один ученик не занимался с ним полтора. Дети от восьми до одиннадцати лет даже после получаса занятий начинали стонать и канючить, и Леви стоило невероятных усилий держать себя в руках, чтобы не начать стонать от бессилия вместе с ними. Вся эта шайка балбесов и рядом не стояла с его Микасой, в свои девять лет отличавшейся поразительной дисциплинированностью и работоспособностью. Впрочем, была и другая сторона медали: прогресс отъявленных балбесов действительно был заметен, и уже через пять-шесть уроков их родители восторженно жали преподавателю руки, благодаря за то, что дитятко наконец-то освоило тупейший до-мажорный этюд. Когда они уходили, Леви тщательно вытирал руки платком и тихо цыкал. Он не считал это своей великой педагогической заслугой - просто, в отличие от родителей, с ним не прокатывали детские фокусы про усталость и скуку. Он не отпускал Конни в туалет каждые пять минут, когда он просился, отнимал у Саши чипсы до конца занятия (что за убожество - играть на рояле сальными пальцами в крошках!) и ни под каким предлогом не разрешал Марко "просто сидеть и слушать" Жана, мучающего полифонии Баха. Под его строгим присмотром вся эта компания вынуждена была на самом деле заниматься, чего просто не пыталась делать раньше - поэтому уже скоро эти уроки дали свои плоды. Во всяком случае, так было с большинством учеников. Еще, конечно, был Эрен, который на каждом занятии выносил Леви мозг. Это чадо, кажется, делало ошибки во всех возможных областях - даже тех, которые до встречи с ним Леви не мог бы себе вообразить. Эрен путал пальцы, играл не в тех октавах, забывал смысл условных обозначений и символов, не понимал ноты, не мог скоординировать движения обеих рук, забывал выученные пассажи и каждый урок начинал их общие мучения заново. Леви мог с уверенностью сказать, что раньше никогда не встречал настолько всесторонне неспособного ученика. Очень часто у пианистов неумение быстро читать ноты компенсировалось отличной памятью, отсутствие природной беглости пальцев - чувственностью исполнения: и это было нормально, нельзя было иметь все сразу. Но у Эрена не было ровным счетом ничего. Он бил по клавишам с безмозглой яростью, как будто рубил дрова. Вместо того, чтобы расслабить руку, он напрягал мышцы так, что кисть становилась каменной. Все объяснения, которые ему вдалбливал Леви ("Не зажимайся, расслабь кисть, представь, что держишь яблоко - в ладони должна быть пустота"), действовали ровно пять секунд, а потом Эрен благополучно забывал держать в ладони яблоко и продолжал возить по многострадальному пианино своей клешней. Все это было серьезным испытанием для самообладания Леви: иногда Эрен доводил его до состояния, еле граничащего с бешенством. Хуже всего было то, что Эрен сам понимал, насколько его случай запущенный, и периодически начинал по этому поводу реветь. Тогда, скрипя зубами, Леви терпеливо вытирал мальчишке сопли, уверяя его, что упорные тренировки когда-нибудь дадут свои плоды и нужно просто больше стараться. Впрочем, сам он верил в это с каждым разом все меньше. Он знал, что иногда нужно было признать поражение и просто отпустить ситуацию, отказаться от борьбы. Он сам сделал так с Фарланом, когда понял, что их совместная жизнь приносит обоим куда больше страданий, чем радости, что терпеть друг друга дальше просто не осталось смысла. В девять лет еще не поздно было выбрать ребенку другое хобби - лепку там, или танцы, или актерское мастерство. Стоило ли так мучиться просто для того, чтобы однажды на каком-нибудь семейном сборище сыграть "К Элизе"? После очередного душераздирающего урока, на котором Эрен закатил истерику и порвал ноты, Леви понял, что разговор с родителями неизбежен. Он попросил няню, Карлу Йегер, сообщить кому-нибудь из семьи горе-пианиста о его желании встретиться лично или хотя бы созвониться. Звонка, однако, не последовало - ни в тот день, ни на следующий. Леви набрал бы сам, но у него не было номера. Он решил, что на следующем занятии попросит у фрау Йегер контакты, потому что угроза психическому здоровью Эрена в условиях такого стресса казалась ему весомой, а невнимание к этой проблеме родителей - вопиющим. Однако на третий день, в ночи, когда он уже укладывал Микасу спать и читал ей вслух, телефон завибрировал. - Прости, мне нужно ответить. Дочитаешь до конца главы сама? - Микаса кивнула, и он слез с её кровати, чтобы выйти в коридор. - Я вас слушаю? - Это мистер Аккерман? - Мужчина на другом конце провода обладал безупречным британским акцентом, а голос его звучал так глубоко и почему-то властно, что мистер Аккерман непроизвольно выпрямил спину и подтянул трусы. Затем он кивнул и только спустя мгновение вспомнил, что по телефону нельзя общаться языком жестов. - Угу, а кто говорит? - Это Эрвин Смит, я отец Эрена. - Кажется, мужчина улыбался. Леви перехватил трубку поудобнее и уже приготовился убивать нерадивого папашу, но тон внезапно сменился на виноватый: - Надеюсь, я не разбудил вас? Искренне прошу прощения, в предыдущие дни я слишком поздно освобождался на работе и не хотел вас побеспокоить. - Я ложусь спать не раньше часа, - буркнул Леви, заметив, однако, что его гнев постепенно сменяется на милость. - Буду иметь это в виду, - снова заулыбался мистер Смит. - Вы что-то хотели со мной обсудить, верно? Да я и сам ведь хотел поинтересоваться, как у Эрена дела. - Паршиво у него дела, - мрачно заявил Леви. - Простите, что вас так сразу ошарашу, но по-другому правда не скажешь. Я вижу, что Эрен старается, но он ничего не может запомнить, и природной беглости у него нет. При этом он очень болезненно воспринимает свои неудачи. Не было еще ни одного занятия, чтобы он не плакал. В прошлый раз вообще ноты порвал. Не уверен, что это того стоит. Хотя вы, конечно, лучше знаете своего ребенка, - быстро добавил он, чтобы не показаться совсем уж настырным. Мистер Смит какое-то время молчал. - Поверьте, я бы уже давно забрал его из музыкальных секций, если бы он сам согласился, - произнес он наконец. - То есть? - То есть это он хочет дальше заниматься, не я. Мистер Аккерман, я не уверен, что вам будет интересно более подробное объяснение... - Да нет уж, объясните. - Леви сполз по стене на пол, устав стоять столбом. - Он мой ученик, и я должен понимать, что за херня с ним творится. - Он прикусил язык слишком поздно, бранное словечко выскользнуло - но вызвало у мистера Смита всего лишь смешок. - Ладно. Эта, как вы выразились, "херня" связана с моей бывшей супругой. Она сама отлично играла на многих инструментах и хотела Эрену тоже привить любовь к музыке, рано начала с ним заниматься. У него всегда плохо получалось. А после того, как мы с Марией разошлись, он вбил себе в голову... - ...что мама ушла из-за его плохой игры? - закончил Леви с кривой усмешкой. - Это глупо, знаю, и я много раз говорил ему, что он тут ни при чем, но... Эх... Я нашел для него замечательную терапевтку, но пока и она не смогла помочь. Эрен думает, что если он начнет хорошо играть, то мама простит его и вернется. Мне больно на все это смотреть, но я не могу просто заставить его бросить. Он очень просил меня найти дополнительного преподавателя. Конечно, если вы больше не сможете с ним заниматься после всех этих истерик, я все пойму... - Ну уж нет, - прервал его Леви. Если дело тут было в желании самого Эрена, а не в необоснованных амбициях его родителей, то ситуация менялась кардинальным образом. Он не мог решить всех проблем мальчишки и вряд ли мог дать Эрену то, чего тот на самом деле хотел, но мог хотя бы научить его играть. Это было даже интересно, захватывающе - эдакий вызов самому себе. - Я за него взялся, а значит, доведу дело до конца. Предлагаю даже удвоить количество занятий в неделю, если вас это интересует. И еще, мистер Смит... - Да? - Вы сами-то как, с нотами дружите? Мистер Смит расхохотался так громко и неожиданно, что Леви резко оторвал телефон от уха, опасаясь за свои барабанные перепонки. - Никак нет, сэр, - отсмеявшись, заявил, наконец, голос из трубки. "Так я и думал, - закатил глаза Леви. - Ребенок парится, а помочь ему некому". - В таком случае, настоятельно рекомендую вам прийти на следующее занятие и хотя бы частично разобраться в том, что мы с ним делаем, - проворчал он. - Ему нужна ваша помощь, мистер Смит. Один я это не потяну. Они договорились, что мистер Смит отпросится с работы и найдет время посетить занятие вместе с сыном - во вторник, в обычное время.

***

Из-за двери кабинета раздавались звуки чьей-то очень техничной игры, и Эрвин собирался подождать, пока предыдущее занятие закончится; но Эрен не послушался его и повернул ручку. - Здравствуйте, мистер Аккерман, я пришел! - рявкнул он с порога. Музыка прекратилась. Эрвину стало очень стыдно за поведение сына, и он почувствовал, как у него по-детски краснеют уши. - Извините, мистер Аккерман, мы зайдем попозже. - Стараясь не смотреть в глаза мужчине, сидящему рядом с сосредоточенной темноволосой девочкой на высокой лавке перед пианино, он мягко взял Эрена за плечо и потянул назад, в коридор. - Эрен, невежливо прерывать людей во время урока. - Не страшно, мы уже закончили. - Мужчина поднялся с лавки и, молча сложив ноты, протянул их девочке. Та так же молча кивнула и, отойдя к дивану, стала аккуратно складывать листы в прозрачную папку. Эрвин заметил, что у обоих ногти криво накрашены черным лаком. - Вы мистер Смит, так? - Рад знакомству, - подтвердил Эрвин и, улыбнувшись, протянул преподавателю ладонь. Он, правда, тут же опустил её, увидев, как инстинктивно отдернул руку мистер Аккерман: навязывать кому-то тактильные контакты было не в его правилах. Мужчина, кажется, оценил этот жест: уголки неулыбчивого рта чуть дернулись вверх. - Познакомьтесь, это Микаса. Микаса, это Эрен и мистер Смит, я тебе о них рассказывал. - Та отозвалась спокойным приветствием, скользнув по лицам отца и сына Смитов равнодушным взглядом, как будто сто раз уже их видела. - Микаса - моя дочь, - пояснил мистер Аккерман. - Погодите, но она же азиатка! - Эрен! - возопил Эрвин, и на этот раз густая краска залила все его лицо. Он бросил отчаянный взгляд на мистера Аккермана, ожидая, что такая бестактность вызовет у него негодование, но тот лишь фыркнул. - Приёмная дочь, Эрен, - спокойно уточнил он. Потом цепкие серые глаза вновь уставились на Эрвина, и под их пристальным взглядом тот вдруг почувствовал себя совершенно голым. - Ничего, если она посидит с нами? Обычно в это время у нее хоровое пение, но Нанаба заболела, так что... - Конечно, какие вопросы, - закивал Эрвин, радуясь, что неловкая тема сменилась. - Мы слышали, как ты играешь, Микаса. Нам очень понравилось, это было так... быстро. Девочка поблагодарила его по-прежнему спокойно и безэмоционально, но Эрвин заметил, как мистер Аккерман усмехнулся этому неумелому комплименту. Преподаватель подвинул к пианино стул и жестом предложил Эрвину сесть. Эрен засуетился и начал доставать из рюкзака изрядно помятые и потрепанные нотные тетради. Эрвин мало понимал в музыке, особенно классической: известный медведь знатно потоптался у него по ушам, и все попытки Марии как-то окультурить мужа в этом отношении закончились неудачей. Что ж, зато Нил Доук любил итальянскую оперу и был обладателем великолепного баритона, и с ним она могла, наконец, петь романтические дуэты. Видео с одним из таких дуэтов Мария как раз выложила сегодня утром в Инстаграм. Эрвин злился сам на себя, понимая, что глупо продолжать проверять обновления в её социальных сетях спустя целый год, но не мог остановиться, продолжал цепляться за воспоминания и бередить полузажившие раны. Он не признавался себе, но испытывал от этого процесса практически мазохистское удовлетворение, как будто наказывая себя за совершенные ошибки. Чувства Эрена были ему очень знакомы; хотя его собственное чувство вины, конечно, было куда менее иррациональным. Он действительно прилагал недостаточно усилий, чтобы сохранить эти отношения: не старался стать лучше, не старался вникнуть в её увлечения, не старался, в конце концов, освоить эти дурацкие арии. Именно по его вине их семья развалилась, а его сын пережил травму, которую ему еще только предстояло преодолеть. "Ему нужна ваша помощь, мистер Смит"... Мрачный пианист был чертовски прав. Раньше Эрвин лишь отговаривал Эрена от занятий и почти не пытался помочь ему; но совместное обучение и постепенное движение к успеху могло стать важным этапом построения между ними доверительных отношений и, в конечном итоге, могло помочь Эрену справиться с травмой. Даже если бы изначально он и держал в голове эту свою мечту о воссоединении с матерью, даже если бы он в конце концов так и не научился играть на этом дурацком пианино - это было для него важно, и ему нужна была помощь отца. Если Эрвин хотел, чтобы их с сыном общение выходило за рамки неловких дежурных приветствий за завтраком и не менее неловких и дежурных поцелуев перед сном, он должен был уделять ему больше внимания, общаться с ним, поддерживать его. На этот раз он просто не мог позволить себе облажаться. Терпеливо борясь с накатывающим бессилием от осознания собственной тупости, он старательно кивал, пока мистер Аккерман объяснял ему азы нотной грамоты или показывал различные вспомогательные упражнения. Он даже пытался что-то записывать. Страницы его ежедневника постепенно покрывались весьма познавательными записями типа "держать в руке яблоко", "нажимать клавиши мягко, как пластилин", "если нота белая - эта нота целая", "соль-си-ре-фа-ля - басовая страна", "гамма - это ноты подряд, арпеджио - не подряд". Удивительно, но это не было абсолютно бесполезно: хладнокровная, но уверенная манера преподавания мистера Аккермана оказывала на него успокаивающее, почти расслабляющее действие, и к концу занятия Эрвину даже стало казаться, что он что-то слышит и понимает. Он воспрянул духом. В свою очередь, Эрен вел себя прилично: больше не ставил никого в неловкое положение, не жаловался, не ругался и плакать не начинал. Возможно, этому способствовало присутствие Микасы, которая, впрочем, не проронила больше ни звука - просто сидела в углу на диване и листала толковый словарь музыкальных терминов. Когда Эрвин взглянул на наручные часы, оказалось, что время урока уже давно перевалило за отведенный на него час, хотя никто этого не заметил. Он охнул и сообщил об этом преподавателю, сразу извиняясь за причиненные неудобства. - Вот как? - отозвался тот. - Ладно. Браво, Эрен, ты пережил еще один урок. Эрвин рассмеялся и, потрепав сына по волосам, стал помогать ему собираться. Он еще только завязывал Эрену шнурки, когда заметил, что Аккерманы, уже полностью одетые, в одинаковых светло-коричневых куртках, застыли в ожидании у двери. Эрвина поразила эта армейская скорость. - Вы, наверное, можете нас не ждать... - Не дергайтесь, торопиться некуда, - пожал плечами Аккерман. Микаса прижалась к груди отца щекой, и он слегка обнял её за плечи. Эрвин вдруг поймал себя на мысли, что слишком часто смотрит в сторону преподавателя, слишком пристально рассматривает его простой костюм, невысокую спортивную фигуру, обтянутую водолазкой с высоким горлом, угрюмое, но не злое лицо. Тот не обращал на это внимания или не подавал виду, но Эрвин все равно смутился и заставил себя отвернуться. Выйдя, наконец, на улицу, он протянул Аккерману тридцать долларов. Тот молча всучил ему одну из бумажек обратно. - Но вы же уделили нам намного больше положенного часа, и ваш труд... - с жаром начал Эрвин. - Не ваша вина, что мы задержались, - был ответ. - Надеюсь только, что я не распинался все это время попусту и на этот раз вы оба хоть что-то запомните. - Я всегда все запоминаю, - буркнул Эрен. - А я пытался записывать. - Эрвин рассмеялся. - Мы будем заниматься, вместе. Спасибо вам за все. Может быть, вы хотя бы позволите подвезти вас до дома? Аккерман вдруг вздрогнул и недобро зыркнул на него исподлобья. - С чего вы взяли, что я сам не вожу? - огрызнулся он. Эрвин отпрянул. - Простите, я не имел в виду... - Но ты ведь правда не водишь, пап, - спокойно вставила Микаса. Её отец осекся и, пробурчав что-то неразборчивое себе под нос, отвел взгляд. - Спасибо за предложение, мистер Смит, мы будем очень рады принять его, - продолжала девочка. - Папа не против, просто он расстраивается из-за вещей, которые с вами никак не связаны. Эрвин задумался, в каком возрасте его собственный сын будет способен выдавать настолько здравые умозаключения - и настанет ли этот момент когда-нибудь вообще. Поездка в автомобиле прошла тихо: если дети на заднем сиденье еще подавали признаки жизни, то Эрвину оставалось только делать вид, что он очень занят происходящим на дороге, чтобы как-то оправдывать неловкое молчание, повисшее между ним и Аккерманом. Неожиданная реакция того на вполне невинное предложение в момент перечеркнула всю взаимную симпатию, и Эрвин не был уверен, что сейчас стоит пытаться завязать беседу ни о чем. Мистер Аккерман, кажется, поддерживал его в этом мнении. Назвав адрес для навигатора в самом начале пути, больше он не проронил ни слова и все остальное время просидел в одной позе, сжавшись, слегка повернув голову к открытому окну, ловя ртом воздух; его руки, скрещенные на груди, периодически размыкались и теребили ремень безопасности, то оттягивая его, то снова прижимая к груди. Эрвин думал было включить радио, но потом решил, что у профессионального пианиста и любителя классики это может вызвать только большее раздражение, и не стал искушать судьбу. Когда машина, наконец, остановилась на пустой улице перед одним из небольших белых коттеджей и приятный женский голос оповестил о том, что "цель достигнута", Эрвин испытал несказанное облегчение. - Спасибо вам еще раз... - начал он, улыбаясь как-то виновато. - Нет, это вам спасибо. - Мистер Аккерман вдруг повернулся к нему и протянул ладонь. Немного опешивший, Эрвин один раз аккуратно сжал тонкие пальцы. - Простите, вы хотели как лучше, а я психанул не по делу. Микаса права, вы тут ни при чем, это все мои тараканы. Надеюсь, что не сильно вас ошарашил и мы еще сможем увидеться. Правда надеюсь. - Конечно, не беспокойтесь. - Эрвин понимающе улыбнулся. - Я приду на следующее занятие. Теперь в пятницу, так? - Так. - Черты лица Аккермана разгладились, и он стал казаться моложе. - Если что-то изменится, звоните. Занимайся, Эрен! То, что мы теперь встречаемся дважды в неделю, не означает, что ты можешь расслабиться. После своего напутствия он вылез наружу и взял у Микасы портфель, чтобы начать копаться в нем - вероятно, в поиске ключей. Эрвин дал задний ход. Когда он уже почти вывернул на основную трассу, маленькие темные фигурки мужчины и девочки в кислотно-желтом свете фонаря вдруг повернулись и коротко помахали; и он помахал в ответ.

***

Леви очень обрадовался, когда Микаса уснула, потому что к тому моменту у него уже почти закончились романсы, которые он мог бы легко воспроизвести в памяти и спеть ей в качестве колыбельных, а повторяться значило бы признать свою некомпетентность в области музыкальной литературы. Второго удара за сегодня его гордость могла уже и не перенести. Пару минут послушав сопение дочери в окружающей тишине, он выбрался из темной детской, спустился на кухню и заварил себе чай. Пить совсем не хотелось, это была скорее привычка. Леви повертел кружку в пальцах и уставился на пузыри, лопающиеся на поверхности жидкости. В лицо ему поднималось ровное теплое дыхание пара. На всякий случай воровато оглядевшись, он набрал полную грудь воздуха и, глядя в пространство перед собой, отчетливо и громко покрыл десятиэтажным матом события прошедшего дня и всю свою жизнь в целом. - Блять, - подытожил он свою речь, шумно выдохнув сквозь зубы. От этого полегчало. Гребаный Фарлан продолжал влиять на его жизнь, даже практически исчезнув из неё: их давний уговор - никаких ругательств при Микасе - превратился за пять лет в безусловный рефлекс, и теперь Леви мог позволить себе оторваться только в полном одиночестве. Он лег спать под утро, так и не допив остывший чай. Ему снились оглушительно бьющиеся стекла, рыбные кости, бритвенная тошнота, подступающая к горлу вместе с тугими ремнями безопасности, и спокойные, ненавязчивые рукопожатия, от которых почему-то хотелось плакать.