Филии

      — Спасибо за визит, жду вас в следующем месяце!       Лев радостно улыбается, почтительно кланяется отвратительно лысеющему мужчине, который всё не отводит взгляда своих глазок-бусинок от зеркала и со Льва, такого изящно-красивого, такого трогательно-вежливого, остро-платинового — идеального.       — Я надеюсь, что мы увидимся раньше, — пыхтит, обещая, клиент, пожимая своей по-детски пухлой потной ручкой широкую ледяную ладонь Хайбы, успевая всунуть ему между длинных пальцев свою замусоленную визитку и ком записочки с просьбой о личной и крайне интимной встрече. Улыбка Льва не дрожит, он ещё раз почтительно кланяется и указывает раскрытой ладонью на дверь своего салона. Мужчина печально вздыхает и идёт к выходу, бросая жадные взгляды на красавца-стилиста, сдержано машущего ему рукой на прощание. Клиент томно вздыхает снова, звенит колокольчик, стеклянная дверца захлопывается за его спиной, рука Льва замирает в воздухе, начиная медленно опускаться.       Приветливая улыбка сползает с его лица. Радушие, скользя шёлком меж крепко сжимаемых в кулак пальцев, тает, оставляя лишь ледяную зелень брезгливости в обрамлённых платиной ресниц глазах. Хайба морщится, поднимает едва влажную ладонь с визиткой ближе к лицу, разворачивает записку, читает до боли знакомую, избитую и уже наскучившую ему фразу. Его губы кривятся в ядовитой усмешке. Стилист сминает записку, рвёт визитку напополам, быстрым движением отправляя мусор туда, где ему и место.       Под горячей водой Лев отмывает и греет руки. Они снова холодны — клиенты часто говорят, что руки у него холодные, даже ледяные, и Хайбе приходится прибегать к пытке кипятком каждый раз, пытаясь согреться, пытаясь не доставлять дискомфорт и неудобство своим клиентам.       Лев смотрит на часы. До закрытия ещё пара часов, и сегодня тот день — он придёт. Лев смотрит на часы и ждёт.       Когда со звоном колокольчика дверь в крошечный салон-парикмахерскую раскрывается, единственный работник этого заведения радостно обращает свой взгляд на вошедшего.       — Добро пожаловать!       Он улыбается так открыто, искренне, пылко и радостно, что ты ненароком задумываешься о том, что здесь ждали именно тебя. Да, только тебя, и никого другого. Ты думаешь, что этот восхитительный парень со странным экзотическим именем сделает для тебя всё что угодно — всё, что ты захочешь. И он делает, не покидая чётко обозначенных своей профессией рамок. Когда ты уходишь — он грустит. Выглядит печальным, таким подавленным, будто бы расставания ему невыносимо, как и тебе. Но через месяц, или даже неделю, а может через день — колокольчик звенит снова, и снова радость встречи и тёплые приветствия восхитительного парня со странным экзотическим именем. Только для тебя. Да, для тебя одного.       Яку топтался перед дверью дольше положенного. Он смотрел на вывеску, глазел сквозь мутный витраж стекла, различал плывущий силуэт хозяина салона, и боялся зайти.       Он здесь уже в пятый раз.       Хайба не отрывал взгляда от чёрных стрелок на циферблате, ползущих слишком быстро — рабочий день заканчивался, близилось закрытие, а его всё не было. Он никогда не опаздывает, приходит чётко к назначенному времени, но сейчас его нет, и это тревожит Льва, заставляет его сердце биться чаще, сильнее, громче, и его стуку с болью куда более острой, чем обычно, отзываться во всём теле.       Когда остаётся десять минут до закрытия, он наконец появляется.       Кончики пальцев колет, Лев поджимает пальцы на ногах так, что становится тесно в ботинках, закусывает губы и пытается дышать ровнее — за мутным стеклом входной двери маячит невысокий силуэт. Радость накрывает сокрушительным цунами и идеальная улыбка идеального Льва кривится, ломается, не зная какую форму принять лучше, не зная как встретить.       Сквозь крошечную щёлку между дверью и улицей в салон просачивается город. Он пахнет автомобилями, дешёвой едой из палатки что на углу улицы, дождями, ветром, бродячими кошками и людьми. Город пахнет им — Хайба как пёс, натасканный на этот запах, чует его, и уже ждёт, сходя с ума, чтобы сорваться с цепи в тот момент, когда маленький колокольчик над дверью приветственно звякнет два раза и затихнет.       — Д-Добро пожаловать, — он вовремя успевает овладеть собой и не уронить лица радушного хозяина. На нём вежливое удивление. — Ох, вы сегодня пришли не так как всегда, какая жалость. У вас всё хорошо?       «Два часа, сорок три минуты» — думает Лев, закусывая щёку с внутренней стороны. Клиент вздрагивает, растерянно моргает, поднимает на него, Льва, свой взгляд, хмурит брови, и растерянно улыбается. Хайба надеется, что его тихий стон слышно не было.       — Добрый вечер, — голос у Яку дрожит, и он пытается с ним совладать, но тщетно — в этом месте он волнуется как никогда. Всякий чёртов раз. — Всё в порядке, просто немного задержали на работе. Надеюсь, я не спутал ваших рабочих планов? Никто не останется из-за меня без стрижки?       Он пытается шутить, хрипло смеётся над своей шуточкой, не узнавая собственного голоса. В глазах напротив смешинки и жадность. Взгляд Льва, — он уже три посещения знает его имя, — прикован только к его волосам.       — Всё в порядке. Проходите, пожалуйста, — эхом повторяет Хайба и неровно ведёт ладонью в сторону своей рабочей зоны; клиент понятливо кивает. — Присаживайтесь, я сейчас.       В два коротких шага Лев оказывается у двери, стоит едва дыша, цепляясь за золочёную винтажную ручку, стараясь не грохнуться на колени прямо здесь, и, наконец, воровато оглядываясь, в малодушном жесте переворачивает табличку витиеватой надписью: «Закрыто» наружу, в город. Теперь они остались наедине. Вдвоём. Как Лев того и хотел. Как мечтал с прошлого раза.       Мориске ёрзает на сидении: оно расположено слишком низко и в зеркало видна только половина его лица, нахмуренные брови, испуганные глаза и взъерошенные волосы. Яку дышит. Заставляет себя это делать, вдыхать этот незнакомый запах шампуней, воды, чужих людей и Льва. Он жадно ворует этот запах как грабитель-неудачник, и чувствует себя полным кретином, зная, что ценности в дырявом мешке не унести. Но он отчаянно пытается. Всякий чёртов раз.       Со спины наползает тепло. Лев останавливается прямо за его креслом, животом вжимаясь в его спинку. Яку видит, как длинные светлые пальцы впиваются в кожаную обивку кричащего ярко-красного цвета; он видит, как розовеет кожа стилиста на скулах. Яку видит в зеркало его лицо, как он склоняется над ним и приближается к его уху.       — Как бы вы хотели, — бессовестно терзает он Мориске своим шёпотом, — чтобы я сделал сегодня?       Яку сглатывает ком, застрявший в горле, и пытается не дёрнутся от этого шёпота как от удара, от которого его щёки пылают румянцем словно после пощёчины.       — Как обычно, — еле слышно просит Яку, не поднимая глаз. Мочки уха касается ледяной палец, Мориске вздрагивает, пронзённый электрическим разрядом. По рукам пробегают волной мурашки.       — Они отросли.       Лев констатирует этот простой факт с невероятной любовью. С величайшей нежностью в голосе. Он трепетно медлит, прежде чем коснуться его волос. Задерживает дыхание на секунду, зажмуривается и опускает ладонь на макушку, расслабленно выдыхая через рот. Он сейчас так спокоен, впервые, наверное, за несколько дней. Лев гладит его, касается светлых мягких прядей только кончиками пальцев, чувствуя, что руки теплеют и теперь даже непривычно влажные. Хайба незаметно трёт вспотевшие ладони о футболку и мягко заправляет чужие отросшие волосы за ухо, попутно чуть ощутимо надавливая на чувствительные точки за маленьким ухом. Клиент рвано выдыхает, кажется, наконец расслабляясь: он ниже сползает в кресле и закрывает глаза — Хайба видит это в зеркале и польщённо улыбается.       Лев дотягивается до приставного столика слева от себя, ухватывая белую накидку, с хлопаньем опускающуюся и укрывающую маленькую фигуру клиента. Подушечками пальцев скользя по краю накидки, Лев поправляет её на его шее, чертя узоры на дрожащей коже яремной впадинки. Расправившись с накидкой, Хайба склоняется над своим дорогим гостем и шепчет в его макушку, кончиком носа утыкаясь в волосы:       — Так красиво, даже жаль состригать.       — Ничего.       Яку слышит это уже в пятый раз и так же, как и в самый первый, дрожит, но теперь от волнения, а не злости и негодования; дрожит от сладкой истомы, зарождающейся в нём, а не от непонятной ему самому обиды, как было во второй раз; трепещет, чувствуя себя каким-то извращенцем, от желания и страха, как и в третий и четвёртый раз.       Ему хочется, чтобы Лев касался его.       Чтобы говорил с ним, шепча на ухо неважно что.       Чтобы смотрел, заманивая в глубочайшие омуты своих невероятных глаз.       Но сегодня, так же, как и всегда, Льва интересует только одно.       Хайба имён не запоминает — они ему ни к чему. Лица — смутные пятна, похожие одно на другое, только его, этого парня, лицо он помнит чуть чётче других, настолько, что в силах, наверное, узнать его на улице. А вот его волосы — это нечто неповторимое. Прямая противоположность ему, Льву: мягкое и шелковистое золото против холодной платины. Различная длина, совершенно различные тактильные ощущения, запах. Чем пах он сам, Лев не знал, попросту не чувствовал, как и любой другой человек не может знать как он пахнет. Этот парень пах смесью города и шампуня, который он, Хайба, ему посоветовал; пах домом, уютной маленькой квартиркой в которой он, наверное, живёт; пах сигаретным дымом — Лев от этого запаха нервничал, злился и заводился ещё больше, пытаясь держать себя в рамках и уберечь клиента от собственных рук, то и дело порывающихся ухватить его волосы в кулаке.       Лев чувствует себя сегодня иначе. Чужой запах дурманит сильнее обычного. Чувствуется острее, стрелой пронзает Льва от макушки до пяток, вызывая внутри него непонятную жажду действий.       Здесь и сейчас. Быстро и грубо. Вжимать маленькое тело грудью в зеркальную твердь и не слышать слов пощады. Медленно и мучительно. Терзать, изучая каждый сантиметр прекрасной кожи не прекращая трогать и чувствовать кончиками пальцев мягкого золота волос. Быть рядом до хрипа срывающегося голоса, до слёз и странного истерического смеха. Чувствовать. Владеть. Принадлежать.       Льву хочется заполучить его всего себе, но вместо этого в руках теплеет расчёска и блестит в свете лампы искорка на раскрытых ножницах. Хайба медлит, моргает, пытаясь прийти в себя, дышит рвано, словно после долгого бега. И это видит клиент в зеркало, смотря в его потемневшие от желания глаза не то со страхом, не то с мольбой. Он, этот парень, чувствует то же самое. Ведь так?..       — Почему?.. — спрашивает Яку и не знает точно как бы он хотел закончить эту фразу.       Почему я? Он попал в этот салон случайно, в первый же раз удостоившись пристального и совершенно нездорового внимания от молоденького стилиста. Внимания, которое напугало его до чёртиков. И заинтересовало. Иначе, какого чёрта он всё ещё здесь?       Почему ты замер? Банальное — за этим он и пришёл, но теперь что-то не так. Раньше Льву был безразличен он весь, а теперь что-то изменилось. Его руки касаются не только волос, его взгляд цепляется за глаза чаще, чем всегда. Что-то не так, и Мориске это до дрожи нравится. Он кусает губы, мнёт, цепляясь изнутри, накидку, думая не сорвать ли её к чертям, не притянуть ли этого парня, Льва, к себе? Яку ждёт, тревожно смотря в отражение, всё пространство которого расплылось в неясные силуэты-очертания. Видна лишь фигура стилиста и она, словно изображение с превышенной контрастностью, режет глаза, и они слезятся.       — Почему? — снова спрашивает Мориске, безошибочно полагая, что этот вопрос он адресовал именно себе. Лев молчит. Смотрит, страшно округляя тёмно-зелёные омуты чарующих глаз. Яку усмехнулся. Его скул коснулись пальцы Хайбы, властным движением заставляя его повернуть голову идеально прямо. Пальцы у подбородка, подушечка большого касается нижней губы, вырывая из Яку полузадушенный вздох — немного вверх, вот так, хорошо.       — Не двигайтесь, — Хайба снова склоняется, шепча едва слышно; грохочет чьё-то сердце. — Я не хочу вас поранить.       И Яку не двигается. Кажется, даже не моргает, на протяжении получаса слушая практически не унимающееся щёлканье ножниц и звук бешеных тамтамов в чьей-то груди.       За окном вечереет. Разливается по серому тротуару апельсиновый фонарный свет. Уличный торговец толкает вперёд свою тележку, устало и безынтересно заглядывая в запотевшие окна-витрины крошечной парикмахерской. Ему не интересны туманные тени в глубине помещения, не интересны блики на лезвиях давно отложенных ножниц, не интересна тишина, нарушаемая тяжёлым неслышным дыханием. Он идёт домой, чтобы завтра, с самого утра, продать пару бургеров какой-нибудь сумасшедшей встрёпанной парочке, куролесившей всю ночь и занимавшейся Бог знает чем.       И так всякий чёртов раз.