Любить нельзя ненавидеть

Саша ходит от стены до стены, нервно кусая губы и кутаясь в шерстяную кофту. Рукава полностью закрывают пальцы, а низ прикрывает попу. Кофта явно не по размеру. Зато тёплая. И пушистая. Такая же была у неё во втором классе. Не она ли это, случаем? Саша поворачивается лицом к старому коричневому серванту и смотрит в зеркало на внутренней стенке. Нет, не она. Просто очень похожа. Отворачивается. Делает шаг, и запоздало ощущает в груди толчок — такой мощный, что на мгновение стало тяжело дышать. Не может быть. Ей показалось. Она медленно поворачивается к серванту и снова смотрит на своё отражение. Нет, ей не показалось. Из отражения старого зеркала на Сашу смотрит маленькая девочка, лет восьми. Волосы — натуральный блонд, какой ей ни разу не удавалось добиться ни в одном из салонов красоты — даже московских, аккуратно собраны на затылке. В руках ярким пятном выделяется букет осенних листьев, а из-под огромного свитера — подаренного бабушкой на вырост, торчит чёрная юбочка в мелкую складку, которая жутко прилипает к серым в горошек колготкам. Колготки, кстати, растянулись в длину, и неприятно собираются в носках новых красных туфелек. А Саша и забыла, какой была. Фотографию, сделанную на фоне ёлки на цветной Polaroid, она тоже забыла. Но одного лишь взгляда на себя, одетую почти так же, как семнадцать лет назад, хватило, чтобы вспомнить всё. Это был её лучший день. Утром, на физкультуре, во время бега вокруг школы она обогнала всех мальчишек. А когда папа её забрал со школы, то повёл не домой, а в роддом, посмотреть на маму и братика. В этот день, семнадцать лет назад, Саша стала старшей сестрой. Она как завороженная смотрит на себя маленькую, даже не в силах пошевелиться. И не чувствует, как солёные ручейки текут по щекам. Ей так хочется схватить эту девочку за руку, и вытянуть в сегодняшний день. Обнять. Защитить. Лишь бы следующие семнадцать лет не пришлось проживать там. Уж лучше здесь, с ней. Она бы позаботилась о ней. Вырастила. И воспитала бы так, что та даже не думала бы связаться с женатым мужчиной ради денег. Распространения наркотиков тоже бы в её жизни не было. И Саши с Жанной не было. Единственный, кого бы Саша оставила для себя самой — это Зима. Он был лучшим в её жизни. Впрочем, почему был? Есть. И будет всегда. Так он ей говорит. Саша приходит в себя, и перестаёт видеть в отражении зеркала вдруг ожившую из детства фотографию, когда пульт от телевизора, который всё это время держала в руках — так же, как её маленькая версия держала букет листьев, с громким хлопком падает на ламинат. Она вытирает горячие слёзы, ощущая, что лицо покраснело. Снимает кофту, и бросив на пол, убегает в ванную. Умывается холодной водой, дрожит, и понимает, что больше не вывозит. Два месяца назад новостные каналы сочли нужным сообщить, что банда малолетних наркокурьеров бандитского Петербурга Чай-Хонте задержана, и обвиняется в убийстве. Узнав на экране своего сына — Костю, сердце Светланы Михайловны не выдержало… Сашу смерть мамы сильно подкосила. Найти в себе силы, чтобы заняться вторыми за полгода похоронами, она не смогла. И была благодарна друзьям — Саше и Жанне, которые всё организовали за неё. Однако ей предстояло ещё кое-что, самое сложное: сказать брату, что теперь у них, кроме друг друга, больше нет никого. И как это сделать, Саша действительно не знала. И стоило ли? Косте тогда и так нелегко было. А что бы с ним стало, когда узнал о смерти мамы, Саша даже боялась представить. Одно знала точно: он бы винил в этом себя. Саша решила оттянуть печальную новость на неделю. Потом ещё на одну. И ещё. И вот уже позади два месяца, а она до сих пор не вышла на связь с младшим братом, за что себя ненавидит. Закрыв кран с холодной водой, Саша поднимает голову к зеркалу. Боится, что галлюцинация повторится, но продолжает смотреть на себя. Серое опухшее лицо, с синяками под глазами, которые не замажет ни один консилер, говорят за себя: ей слишком херово, чтобы думать о внешности. А потом, наверное, уйдут месяцы, чтобы вернуть более-менее здоровое состояние кожи. Но когда наступит это потом? Сейчас ей настолько плевать на себя, что даже осознание, что Зима вынужден её видеть такой, не заставляет хотя бы намазать лицо увлажняющим кремом. Впрочем, откуда в этой квартире ему взяться? Сама Саша ни разу за два месяца не вышла из дома, а Зиме и в голову не придёт покупать ничего такого. Выйдя из ванной, она идёт на балкон. По пути старается не смотреть на сервант — мало ли, что ей опять там покажется. Открывает окно, и вдыхает холодный октябрьский воздух. С высоты пятнадцатого этажа панельки ей даже кажется, что воздух чистый, не загазованный. И чего она так расчувствовалась? Подумаешь, оказалась одета так же, как семнадцать лет назад. В глубине души Саша знает причину: ей стало жалко себя. Но не себя сегодняшнюю, а ту, маленькую Сашеньку, не представляющую, какой ад начнётся уже через год. И что её прежняя, спокойная жизнь, прекратится навсегда. Что отца сократят на работе, что он начнёт пить, а затем начнёт спаивать мать, и что в девять лет придётся стать нянькой младшему брату, и жаловаться Жанне, в сердцах высказывая, что лучше бы его не было. Так бы она отвечала только за себя, а теперь приходится ещё и за него. А этот карапуз, глядя на неё огромными серыми глазами, тянет к ней ручки, и любит самой чистой любовью — так, как её не полюбит ни один мужчина. Даже отец её не любил так, как брат. Не за что-то, а вопреки. Просто потому что есть у него. Не самая умная и не самая красивая. Но для него — самая лучшая. Саша чувствует, как ей тяжело дышать. Хотя, странно, на балконе воздуха предостаточно. Она теребит шнурок на поясе спортивных штанов, и осознаёт: ей нужен не воздух, а сигареты. Которые внезапно кончились ещё ночью, а теперь её так ломает, что даже видится всякая ерунда. Или это от голода? Когда вернётся Зима, и увидит, что магазинные пельмени так и лежат в морозилке, не похвалит её. Но что поделать, если ей даже кусок хлеба в горло не лезет? Саша сильно исхудала да эти два месяца. Мама бы назвала её скелетом. Вернувшись в тёплую комнату, Цыплакова смотрит на часы. 17.36. Время ей ни о чём не говорит: Зима всегда приходит по-разному. Влад целыми днями где-то пропадает. Не рассказывает, где был, с кем разговаривал. Когда ему звонят — всегда неподписанные номера, уходит разговаривать в подъезд. А по ночам сидит на кухне, курит, и задумчиво смотрит в одну точку. Саша не спрашивает ни о чём. Разговоры не подслушивает. Просто знает: захочет, расскажет сам. А нет — значит не так уж и важно это. Чёрт побери, как же ломает. Самой выйти за сигаретами что ли? Саша идёт в коридор и проверяет ящик комода. Всё верно: её банковская карта лежит в паспорте. Она кладёт её обратно, и возвращается в зал. Сев на диван, устремляет взгляд в угол. Промелькнувшая шальная мысль самой выйти за сигаретами, уже не кажется абсурдной. Два месяца она никуда не выходила из этой квартиры. Воздухом дышала на балконе, а общения вполне хватало с Зимой. И вот теперь, кажется, её затворничеству настал конец. И кто бы мог подумать, что поспособствует этому пачка сигарет. Саша резко встаёт — что даже в глазах темнеет. Надев чёрную толстовку Зимы, она снова открывает комод. Она совершенно не помнит, оставались ли на карте какие-то деньги, но зарплата-то должна была прийти. Возможно, не полная. И наверняка лишь за отработанные в августе дни. В любом случае, на сигареты должно хватить. И действительно, оплата на кассе проходит успешно. Саша не дотягивает до дома, и разворачивает пачку, ева выйдя из магазина. Первая затяжка — такая желанная, приятно отзывается внутри. Наконец-то. Саша улыбается. Впервые за эти два месяца. Она чувствует, как становится легче. Как тревожность уходит, и желание жить вновь появляется. И после такого врачи говорят, что курение — смерть? Ну-ну. Для других — может быть. Но лично для неё, курение — способность жить. И даже радоваться, невзирая на всё дерьмо, которое приготовила ей судьба. Саша выкуривает две сигареты подряд, стоя за магазином, и понимает, что совершенно не хочет возвращаться домой. На улице хорошо. Свежо. Ветер гоняет осенние листья по асфальту, а небо закрывает серая туча. Скоро начнётся дождь. Выкинув бычок, она стоит некоторое время, переминаясь с ноги на ногу. А потом медленно начинает уходить. Но не к дому Зимы, а в противоположную сторону.

***

Саша сидит на лавочке в собственном дворе, и смотрит на тёмные окна своей квартиры. Она не помнит, как пришла сюда. Не помнит, как по пути зашла в очередной магазинчик, и купила водку. Не помнит, как выпила половину. И не знает, почему не надела капюшон, позволив моросящему дождю намочить волосы. Последние два месяца она запрещала себе вспоминать тот день, когда была там в последний раз. Но сейчас она не запрещает. И вспоминает всё: как вернулась от Вадика, с единственным желанием принять холодный душ, и напиться до беспамятства, как обнаружила маму без сознания на полу в кухне, как в бреду звонила в скорую, и приговор: остановка сердца. Дальше для Саши всё было как в бреду: истерика, полиция, понятые, и полное незнание, как жить дальше, и как сказать о случившемся Косте. О том, что Вадик с ней сделал накануне, она не думала. Почти. Во всяком случае не загонялась так, как непременно бы это делала в другой ситуации. Она даже не чувствовала себя униженной и оскорблённой. Боль от потери теперь уже обоих родителей, и осознание, что она стала взрослой, были сильнее той, что ей причинил Вадик. Дождь усилился. Мелкая морось превратилась в крупные холодные капли. Скоро польёт ливень. Но куда идти? Ключей от дома у неё нет, а возвращаться к Зиме нет сил. Саша надевает капюшон и сидит под проливным дождём ещё минут пять, слушая, как дождь стучит по земле и по крышам. И чувствует себя псиной. Бездомной, побитой псиной. Остаётся только заскулить. Окончательно замёрзнув, до стука зубов, она всё-таки встаёт, и по грязи, ощущая, как кроссовки проваливаются в сырую землю, идёт к своему подъезду. Мысли отключились ещё где-то возле того магазинчика, когда улыбалась как дура, затягиваясь винстоном, так что ноги сами ведут её — на третий этаж, к старой железной двери, с номером пятьдесят пять. Саша жмёт на звонок. Неприятная трель, которая всегда пугала, и в этот раз не вызывает никаких приятных ощущений. За дверью не слышно шагов. Света тоже нет. Саша отказывается понять, что там никого нет. Что никто её не ждёт. И никто не откроет — ни мама, ни папа, ни брат. Она дёргает ручку, но дверь заперта на оба замка. Она прислоняется щекой к холодному железу, и скребёт дверь ногтями. Как бессмысленно. И как пусто сейчас внутри…

***

Всегда чуткий сон в этот раз, около своей квартиры, оказывается крепким. Саша не слышит, как хлопнула подъездная дверь. Не слышит, как кто-то быстро поднялся до второго этажа, и резко остановился на площадке, ведущей на третий. Не слышит, как он сел напротив неё. И не сразу чувствует, как кто-то дотрагивается до её руки, и осторожно, стараясь не напугать, сжимает. Но Саша пугается. Резко вырывает руку, поднимает голову, отстраняется. — Тише, тише, Цыплёнок. Это я, — спокойно шепчет Зима. Он мягко улыбается, поймав её взгляд. Протягивает руки. Осознав, что она в безопасности, Саша выдыхает. Поддаётся в объятия, позволяет себя крепко обнять, и пытается ровно дышать, чтобы выровнять дыхание. Через некоторое время, чувствуя, что она успокоилась, Зима осторожно отстраняется. Смотрит в её глаза задумчиво, взволнованно. С ней что-то не так. И нет, речь не про алкоголь и сигареты. Внутри неё что-то происходит. И это даже не связано с заключением брата и смертью мамы. С ней что-то случилось ещё. Что-то очень нехорошее, что сломало её. Случившееся так не могло сломать его девочку, она всегда была сильной. Это могло её только надломить. А сломало уже что-то другое. Что-то, чего он не знает. Что это? Зима это выяснит позже, а сейчас её нужно завести домой, переодеть в сухую одежду, накормить, и дать выпить антибиотики. Сколько она просидела на холодном бетоне, на сквозняке, во влажной толстовке и с промокшими волосами? — Я знал, что ты сюда придёшь, — он достаёт из внутреннего кармана куртки знакомую Саше связку ключей. Зима поднимается, подходит к двери. Открывает верхний замок, затем нижний. Саша внимательно следит за его действиями, но подниматься не спешит. Внутри мелькает сомнение: а стоит ли туда идти? Воспоминания тяжёлым грузом лягут на её плечи, а Саша ведь только-только пришла в себя. Сможет ли она вынести это? Зима протягивает ей руку и смотрит так, что все сомнения сразу исчезают. Он поможет ей справиться с чем угодно. Саша дёргает ручку — неуверенно, робко. Оглядывается на Зиму, в поиске поддержки. В ободряющем жесте он обхватывает её пледплечья, прижимает спиной к своей груди. И тогда Саша открывает дверь, и перешагивает порог. Вот она и дома. Зима заходит следом. Включает в прихожей свет, запирает дверь изнутри. Дома тихо. Насколько, что слышно, как тикают отцовские часы, оставленные Костей два месяца назад на тумбочке. А вместе с ними лежит и её телефон, с вытащенной батареей. Саша смотрит на него, и представить боится, сколько пропущенных увидит, когда включит. Хотя, наверное, симкарту уже заблокировали. Оно и к лучшему, впрочем. Два месяца назад, уходя отсюда с Зимой, она знала, что вернётся не скоро. И телефон оставила намеренно — чтобы никто не нашёл. Она хотела исчезнуть. Провалиться сквозь землю. Никого не видеть, ни с кем не разговаривать. Так уж вышло, что её желание совпало с планами Зимы. Вот они и исчезли вместе. Ещё дома тепло. Все окна кем-то предусмотрительно закрыты, отчего запах в квартире стоит не самый лучший. Затхлый. Сырой. Не разуваясь — полы здесь никто не мыл с тех самых печальных событий, Саша проходит на кухню. Запахи старья, канализации, пропавшей еды, и корвалола, ощущаются сильнее — здесь их эпицентр. Саша задерживает дыхание, и быстрыми шагами подходит к окну. Открывает настежь, поставив банку с окурками на подоконник, чтобы окно не закрылось. Плотно закрывает за собой дверь, и идёт в зал. Встав на пороге, включает свет, и делает долгожданный вдох. Но тут ситуация оказывается ещё хуже. Нет, здесь нет той смеси тошнотворных запахов. Нет забытой еды, грязной посуды, пустых бутылок из-под водки и шприцов. Только запах мамы, которой больше нет. Вместе с печалью к горлу подступает тошнота. Да так стремительно, что Саша закрывает рот ладонью, и мимо Зимы, практически бегом направляется в ванную, не забыв захлопнуть за собой дверь, чтобы Зима даже не вздумал зайти с ней. Она склоняется над унитазом, и пытается вырвать, но нечем: со вчерашнего дня Саша ничего не ела. Желудок сократился до такой степени, что кроме бутерброда ничего за день не лезет. И тот приходится буквально заставлять себя съесть. Через несколько минут, успокоившись, и умывшись ледяной водой, она выходит. Зима, как она и предполагала, ждал её у двери, сидя на корточках. Он сразу встаёт, обнимает её, и тревожно заглядывает в глаза. — Ты как, Цыплёнок? — Нормально. Зима недоверчиво и в то же время многозначительно смотрит. — Я вижу, как нормально. Пойдём. Проходя мимо зала, Саша старается туда не смотреть. Впрочем, краем глаз замечает, что та закрыта — видимо, Зима позаботился об этом, пока она была в ванной. Придя в спальню, Саша позволяет себе наконец-то выдохнуть. И в прямом, и в переносном смысле. Тут никто не умирал, чужих людей тоже здесь не было. Это её безопасная территория. Огородив свою девушку психологически от остальной части квартиры, Зима закрывает дверь, и усаживает её за компьютерный стол. — Ты вся мокрая, тебе переодеться надо. И волосы высушить, — с этими словами Зима раскрывает шкаф, и по хозяйски там роется. Вскоре выкладывает перед Александрой красный спортивный костюм, тёплые носки, и фен. Саша заостряет внимание на спортивках, и в голове зачем-то всплывает воспоминание, что именно в этом костюме она была, когда ездила с Костей и его друзьями на дачу. На дачу Вадика. Зима включает фен, и принимается сушить её волосы. А Саша смотрит на парня, и понимает, что она его не заслужила. Он о ней заботился всё это время, совершенно забив на своё здоровье, и продолжает это делать сейчас. Для Зимы в приоритете всегда была она. И есть. А что она? Изменила ему с Вадиком. Да, это была вынужденная мера, по договору, и даже не по любви. Но по согласию. Она же сама к нему пришла. Сама ноги раздвинула, и сама позволила случиться тому, чего уже не исправишь. Она была с Вадиком. Это факт. А причины никого не волнуют. Вряд ли они и для Зимы будут иметь значение. Высушив насухо её волосы, Зима выключает фен. В ушах сразу становится тихо, спокойно. Но не на душе. Там кошки скребут — так, как ещё никогда. Зима видел, как она всё это время смотрела на него. Так, словно сейчас заплачет. Как будто хочет что-то рассказать. Он улыбается ей и снимает с кровати Кости тигровый плед. Накидывает Саше на плечи, и пересаживает на кровать. — Знаешь, в Чечне так невест воруют. Кидают на девушку бурку, заталкивают в машину, и всё. Она обязана выйти потом за парня. Саша обескураженно смотрит на Зиму. Зачем он сказал это? К чему? Намекает на предложение? Не очень-то к месту, и не вовремя. Или ей стоит обратить внимание на другую часть фразы, точнее на одно слово — название Республики, где он воевал, и где с ним что-то приключилось? — А если она откажется? — Её убивают. Молчание между ними становится напряжённым, и тогда Зима улыбается. Саша не понимает: он пошутил или нет. Но и спросить не успевает, он переводит тему. — Что ты с собой делаешь, Цыплёнок? — тихо, трогательно спрашивает он. У Саши внутри всё сжимается от его обращения, и она чувствует, что сейчас непрошенные слёзы вырвутся из глаз. Нет, она большая не хочет плакать. Но чёртова физиология и эмоциональная разбитость оказываются сильнее её желаний. Зима обхватывает её за предплечья, прижимает к груди. Сильные руки парня обхватывают её вокруг, как бы намекая, что не отдаст её никому. И загубить себя тоже не даст. — Я всё понимаю, правда. Я знаю, как тебе тяжело. Но так больше нельзя. Твои родители не хотели бы, чтобы ты доводила себя до такого состояния. И Костя, если бы был радом, тебе это не позволил. Надо брать себя в руки. И жить дальше. — Я тебе изменила. Саша понимала, что Вадик не даст ей быть счастливой. Он бы узнал о Зиме — если ещё этого не сделал, и рассказал бы ему о том, что между ними было. Или что ещё хуже — прислал бы запись с камер. Саша не знает, были ли они в том кабинете, но что-то ей подсказывало: были. Так что Саша предпочла опередить Вадика и рассказать самой. Она понимала, что этим ставит под угрозу их отношения, но утешала себя тем, что, расставшись с Зимой, она его защитит от Вадика. Ведь неизвестно, что на уме у этого мужчины. Если он подставил Костю, то что ему помешает избавиться от Влада? Вадик слишком опасен. И его месть ей может зайти слишком далеко. Узнав, что она справилась со всем, и живёт дальше, Вадик непременно захочет всё испортить. — Что? — Влад практически смеётся, не принимая за правду услышанное. Отстраняется, пытается заглянуть в глаза, но Саша упорно их прячет. Влад не верит ей. Думает, что она врёт намеренно: чтобы расстаться с ним, и уничтожить себя окончательно. А потом она поднимает на него глаза, и он буквально ощущает, как между ними обрушилось всё, что они с таким трудом сумели выстроить за эти три месяца, что они снова вместе. — Два месяца назад. В тот самый день, пока мама умирала, я была с ним. Гнетущая тишина воцаряется между Сашей и Владом. Они смотрят друг другу в глаза — честно, открыто, и обоим становится ясно: это конец. Слезы стекают по щекам Саши, явно показывая сожаление. А Зима смотрит на неё, и не знает, что делать. Тоже плакать? Или смеяться? Тогда, пять лет назад, он не хотел её бросать. Это был приказ майора. А он всегда выполнял приказы. И этот, скрепя сердце, выполнил. — Когда мы получим наши деньги, у тебя таких Саш будет миллион. Одна краше другой. Выбирай любую. А об этой своей и не вспомнишь. Но он помнил. И сходил с ума от ревности каждый раз, когда она выкладывала новые фотографии. Лицо своего нового парня она не показывала, только отдельные части тела. Но Зима вычислил его. И понял, почему она его не показывала — потому что был женат. Зима откровенно её не понимал. Саше всегда нравились ровесники. На убитой девятке, в дешёвых спортивках, и без гроша в кармане. Таким был он. А этот её Дима пролетал по всем пунктам. Ещё и женатый. Зима даже предполагал, что такого парня — полную противоположность ему, она нашла специально. Раз он — Зима, так с ней поступил — и это после всего, что они вместе прошли, то Дима наверняка так не сделает. Время шло. Майор его руками убил Грега, а потом пришло время разыгрывать этот цирк со взяткой. И пока майор «сидел», Зима окончательно укрепился в своем решении — не только избавиться от майора, но и вернуть Сашу. Он знал, что это будет непросто. Ей будет нелегко опять поверить ему. Но Саша его удивила: она не только поверила, но и приняла. В ту же секунду, как только увидела. Всё вернулось на круги своя: они встречались в тайне от её брата, и мечтали о домике на берегу моря. Что же потом случилось? Неужели это была игра с её стороны? Месть за то, что тогда бросил? — С кем? — Это уже не имеет значения. — Как это не имеет? Ты мне изменяешь, а я не должен знать, с кем? В конце концов, я имею право знать, на кого ты меня променяла. Саша отворачивается — лишь бы Зима не видел, как её перекосило от его слов. Не променяла ведь. Изменила не по свой воле, а потому что иного выхода не было. Но Владу эту часть истори Саша ни за что не расскажет. Ему и вовсе о Вадике ничего знать нельзя. — Ты мне много рассказываешь? Где ты пропадаешь целыми сутками? И я ведь до сих пор не знаю, что случилось в ту ночь, когда ты подстреленный заявился ко мне на работу. Кто в тебя стрелял? Что ты сделал? И куда ты, чёрт возьми, пропал на пять лет? Сколько можно молчать об этом и делать вид, что ничего не было? Лучшая защита — это нападение. И Саша это делает безупречно. Зима даже не сразу находит, что ответить на её столь внезапные претензии. — Цыплёнок… — Не надо, — Саша резко его обрывает. Выдыхает, и уже тише продолжает предложение: — так меня называть. Я не маленькая. — Поверь, ты не хочешь этого знать. — Хватит за меня решать. — Ты пожалеешь, узнав правду. Уверена, что хочешь всё знать? Саша испытывает дежавю. Смотрит на Влада, и как в кино, на его лице мелькают черты Вадика, который однажды задал этот же вопрос, точь в точь с такой же интонацией, и глядя не менее серьёзно. Да чёрта с два, они не могут быть похожи! Влад вряд ли является серийным убийцей, как Вадик, и уж точно не идёт по головам как Пулемёт, ради денег и власти в этом чёртовом городе. — Да, — непоколебимо отвечает она, не представляя, что и впрямь очень пожалеет о проявленном любопытстве. И Зима рассказывает ей всё: как в Чечне их группа нашла два миллиона долларов, как договорились никому об этой находке не говорить, спрятать деньги, и спустя несколько лет вернуться за ними. Не умолчал и про их с Шустровым план поделить деньги на двоих ценой жизни своих сослуживцев. И про его личный план убить в конце Шустрова. Зима рассказал ей всё, как на исповеди. Не собирался этого делать, и не хотел, чтобы Саша знала, какой он на самом деле, ведь только она одна принимала его такими, каким был: с идиотским характером, нестабильной психикой, и неудержимой любовью к матам. Рассказывая ей свою историю, которую столько лет хранил внутри себя, и оправдывал только тем, что бабки чеченских террористов стоят жизни его друзей, и что они бы на его месте поступили так же, Зима слышал свой внутренний голос, который отчаянно кричал ему замолчать, ведь Саша не поймёт его. Да, она не ангел, и у неё тоже есть свои скелеты в шкафу, но с его скелетами они явно не сравнятся. Саша другая. Она воспитана иначе. У неё другие понятия о жизни. И Влад чётко осознаёт: теперь, когда она узнала правду, между ними всё будет кончено. Раз и навсегда. Она даже перестанет себя чувствовать виноватой перед ним, ведь его поступок гораздо хуже того, что сделала она. Собственно, Влад и не против. Он действительно не хочет, чтобы она ощущала перед ним вину. Зима рассказал всё, как на исповеди. От начала и до того дня, как подстрелил Гошу. И да, не такой правды Саша хотела. Но и оставаться в неведении она бы тоже не хотела. Саша не может поверить в услышанное. Это всё звучит как сюжет какого-то боевика. И в то, что Зима оказался способен на всё, что рассказал о себе, она тоже не верит. Это слишком для него. — Ты Шустрова отцом считал. А Гоша? Он вообще ребёнок. — У меня выбора не было, Цыплёнок. Там либо я, либо они, понимаешь? Нет, она не понимает. И задаёт провокационный вопрос: — А если бы на месте Гоши был Костя? — Не переводи стрелки. — Ты бы убил моего брата? Влад молчит. Просто смотрит в её глаза, и молчит. И Саша прекрасно понимает, что означает это молчание: он бы убил и его. Саша ошибалась, когда думала, что Владу до Вадика далеко. Они друг друга достойны. — Уходи. — Я тебя в таком состоянии одну не оставлю. — Я сказала: уходи. Между нами всё кончено. Последняя фраза звучит до ужаса наигранно, как в кино. Люди в обычной жизни так не говорят. А как тогда? Посылают на все четыре стороны или молча указывают на дверь? Впрочем, она слышала, что теперь бросают ещё и по смс. Но это уже перебор, конечно. Влад не сразу, но уходит. Однако возле двери вдруг резко оборачивается. — Так, с кем ты трахалась? Ты мне так и не сказала. — Не твоё дело. — Не, ты скажи. Кто это? Саша твой? Чё, думаешь, я не знаю, что он слюни по тебе пускал всю школу? По ходу в этот раз пустил уже не слюни, да? — Зима не замечает как переходит черту, и откровенно издевается. Смеётся. Видя, в каком шоке округляются глаза Саши, а после грязного намёка на лице появляется отвращение, переходит к другому варианту: — Или к бывшему вернулась? Дима, кажется? А может это Вадик? Влад замолкает вместе с тем, как резко Саша поворачивает к нему голову. Выражения их лиц, глядя друг на друга, меняются также стремительно. Неподдельный ужас в её глазах вызывает резкую смену настроения Зимы — он перестаёт насмехаться, а взгляд обретает осознание. Он угадал. Своим случайным, сказанным не всерьёз и наобум предположением, попал в точку. — Блять, — тихо шепчет он — с такой интонацией, словно не хотел этого знать. Но узнал. — Откуда ты про него знаешь? Действительно, откуда? Она была крайне осторожна и не называла имени этого мужчины. И о том, что именно Вадик причастен к заключению Кости, она не говорила ни слова. Тогда откуда Зима в принципе знает о существовании Пулемёта? Впрочем, она забывает одну важную деталь: Зима оказался убийцей. А это предполагает не только заочное знакомство со смотрящим, но и личное. А что, если они дружат? А если к заключению её брата Зима тоже имеет отношение? Они же буквально ненавидят друг друга. И за эти два месяца Зима не предложил ни одного варианта, как вытащить Костю… А Зима тем временем пребывает в крайней степени удивления. Как она могла ему изменять? У них же было всё в порядке… или нет? Неужели она всё-таки решила ему отомстить за то исчезновение? Или просто разлюбила? Судя по сожалению в глазах, последнее предположение — самое верное. Однако Зима не верит. Он чувствует: здесь замешано что-то другое. Что-то, чего он не видит, и не знает. Что-то, что она скрывает. Влад видел, как она отреагировала на имя Саши. Спокойно, безразлично. Даже с отвращением. И как вздрогнула, услышав имя Пулемёта. Она явно не хотела, чтобы он знал о нём. Почему? — Ты же знаешь, что это он подставил твоего брата? Саша в ужасе смотрит. Он и про это знает?! Однако сам вопрос удивления не вызывает, и Зима понимает: она знает. — И ты ещё мне что-то предъявляешь? Да ещё неизвестно, кто из нас двоих хуже. Я хотя бы со своими врагами не ебусь. А вот теперь Зима уходит. По настоящему. И навсегда. Саша смотрит на порог, где он только что стоял. В голове засели его обвинительные слова, и взгляд — полный презрения. Она выходит в коридор, смотрит на входную дверь, и ощущает, как в груди становится тяжело. Солёные слёзы обжигают кожу, в глазах становится мутно. Как там говорят, если больно, значит жива? Да чёрта с два, лучше умереть, чем чувствовать такое. Саша подходит к двери, трогает ручку, хочет выбежать вслед за Зимой, догнать его, и объяснить, как было всё на самом деле. И сказать, что без него не сможет. Она даже готова простить всё, что он сделал. Лишь бы он был с ней. Эгоистично? Весьма. А другая бы Саша — та, которая однажды решила бросить своего женатого любовника, и начать продавать обезбол через брата, справилась бы со всем одна. С водкой и сигаретами, но справилась бы. Но где та Саша? Она осталась в том дне, когда не стало мамы. Когда лежала на столе в кабинете Вадика. Он её тогда уничтожил. Что бы она тогда не думала, но он победил. А она теперь сидит на коврике в прихожей, заливаясь слезами, потеряв единственного человека, который заставлял её жить дальше. Без причины, просто жить. Он даже не знал, что и был тем самым смыслом. А теперь и его нет. Теперь у Саши вообще ничего нет. И никого. С работы, наверное, уже уволили — два месяца не появляться там никто ей просто так не позволит. Дома тоже нет — без мамы и брата он ей чужд. Сашу трясёт, она чувствует, что не может больше тут находиться. Она ненавидит эту квартиру. Её запах. Её вещи. И себя ненавидит. Она поднимается с пола, рукой нащупывает выключатель. Тусклый жёлтый свет озаряет коридор. Саша не замечает, что спортивные штаны испачкались, и надевает кроссовки. Она спешит покинуть эту квартиру, захватив с собой сигареты и зажигалку, но не додумавшись взять куртку. Дверь на ключ она тоже не закрывает — пусть хоть всю вынесут, ей всё равно. Впрочем, тут и выносить-то нечего. Саша идёт куда глаза глядят, куря одну за другой. Дождь закончился. Она дрожит от холода, но даже не замечает этого. Редкие прохожие странно косятся на неё, даже оборачиваются вслед. Спустя недолгое время бессмысленных бродилок по городу, Саша заходит в какой-то двор. Видит недалеко подземную парковку, оборудованную сверху под спортивную площадку и обтянутую сеткой. Идёт туда. Садится на бортик, и только сейчас приходит в себя. Несмотря на явный холод и снова моросящий дождь, Саша внезапно перестаёт дрожать. Выпрямляет спину. И происходит это с осознанием, что ей абсолютно плевать на себя сейчас. Даже если её изнасилуют и убьют. Такой исход будет даже к лучшему. И он вполне возможен. Саша устремляет взгляд вперёд, и обнаруживает на турниках четверых пацанов — ненамного старше Кости. Они тихо переговариваются и периодически поглядывают на неё. Сейчас она для них лёгкая добыча. Саша пересекается с одним из них взглядом. Он смотрит на неё как-то странно, как бы с отвращением. Потом отворачивается, что-то говорит друзьям. Они опять на неё смотрят. Затем решительно встают, и идут в её сторону. Саша чувствует, как на секунду в страхе замерло её сердце. Вот и всё. Сейчас всё для неё и закончится. И рядом с могилой родителей появится ещё одна — её. Но, видимо, не в этот раз. Гопники прошли мимо и ушли восвояси. А Саша даже не знает, радоваться ей или плакать. Видимо, она так херево выглядит, что даже они не позарились. Саша горько усмехается, и вспоминает оставленную в подъезде водку. Сейчас бы выпить не было лишним. Она вытягивает ноги, скрепляет руки в замок. Дышит полной грудью, зная, что прямо сейчас зарабатывает себе воспаление лёгких. Она и не против. От этого ведь тоже умирают. Во всём виноват Вадик. И только он. Из-за него она потеряла всех. И себя. А как красиво всё начиналось… Углубившись в воспоминания, она усмехается. Выкидывает окурок на асфальт, притаптывает носком кроссовка. Прикуривает очередную сигарету, и продолжает вспоминать… как же так вышло, что один грёбанный человек за каких-то два месяца умудрился её так поломать? И планировал ли он всё это? Или в его планы входило только нагнуть её на столе, а остальное — вытекающие последствия? Знала бы Саша, что так всё закончится — дала бы ему раньше. Только бы мама была жива, и Костя на свободе. Но, увы. Всё случилось по худшему сценарию. Саша встаёт, прячет руки в карманы спортивных штанов, и медленно идёт. Ноги ведут её сами. Туда, откуда всё началось. По проулкам, к гаражам. По пути она не встречает ни одной подозрительной компании, ни одной машины. Как назло. Кто-то сверху её явно оберегает сегодня. Вскоре она приходит на место. Здесь всё так же, как в начале лета: те же гаражи, те же жёлтые фонари, следы от шин на мокрой земле, и одинокая луна. Где-то далеко лают собаки, из заброшек доносятся музыка и голоса. Жуткое место. Которое, вопреки всем законам, никогда и никому не давало её в обиду. Кроме того — последнего раза, когда она была здесь. С Вадиком. Это не здесь он её сломал. Но именно здесь надломал. Здесь всё началось. Здесь Вадик её обнимал. Здесь он показал свою истинную сущность. Здесь она всё поняла и испугалась. И здесь совершила свою главную ошибку: доверилась ему. Саша опускается на гравий — так же, как делала в ту ночь, пока Вадик стрелял по её обидчикам. Но на этот раз она не прячет лицо в ладонях. И не плачет. Оказавшись здесь, в месте, где отношения между ней и Вадиком положили начало, и где она испытала все эмоции, сейчас она не чувствует ничего. Абсолютно. Только пустоту. Она вспоминает, как рыдала, уткнувшись ему в плечо, и как он её успокаивал, как обещал, что больше никто не посмеет её тронуть, теперь она под его личной защитой. Где-то в глубине души Саша усмехается с этих его слов. И поражается самой себе: как она могла ему поверить? Она же чувствовала, что что-то в этом чудесном спасении не так, ну не мог он и впрямь появиться в нужном месте и в нужное время абсолютно случайно. А потом она вспоминает, как он привёз её домой. Как приводил в чувства. И обрабатывал раны. Хотя, на самом деле в ту ночь он обрабатывал её. И у Вадика это получилось. Он настолько профессионально поставил тот спектакль, что у неё не было ни единого сомнения в его искренности. Надо было ему дать в ту ночь. Ситуация как раз для этого располагала: она не в себе, они оба в состоянии лёгкого алкогольного опьянения. Костя был бы на свободе. И мама была бы жива. А теперь она совсем одна, в этом городе грехов. Никому не нужная. Использованная. Израненная. И Саша не знает, как жить дальше. Не знает даже — зачем.