Эксперименты или как избавиться от гениальной стеснительности

Прошло уже полгода с того момента, как Курису и Окабе начали встречаться. Тайно, конечно: разве двое стеснительных гениальных ученых могут открыто признаться, что их связывают не только дружеские и рабочие отношения, разве могут обниматься и просто держаться за руки на людях или даже на глазах у близких друзей? Так уж они были устроены, что, лишь оставшись наедине, могли перебороть свою гениальную стеснительность. Поэтому, когда они были не одни в лаборатории, их взгляды даже не пересекались, а их разговоры касались сугубо научных тем. Изменилось ли что-то в повседневной жизни лаборатории? Нет. В целом, время текло свои чередом, эксперименты с ним были под строжайшим запретом, путешествие Курису в прошлое к тринадцатилетнему Окабе поставило в них жирную точку, и дни шли один за другим, как им и положено. Все было, как всегда, разве что Окабе в связи с финансовыми трудностями окончательно переехал в лабораторию. Была середина февраля, и рядом с гаджетом «Охладитель для посетителей» уже несколько месяцев стоял еще один, не менее интересный гаджет №18 «Воздухосогреватель помещения» версия 2.07, изобретенный для того, чтобы не замерзать долгими осенними и зимними вечерами. Несколько вентиляторов от видеокарт, собранных вместе, негромко шумели, гоняя по кругу вырабатываемый аккумуляторами теплый воздух. Был выходной. Маюри сидела на диване и, напевая что-то себе под нос, ловко орудовала иголкой с ниткой — ей надо было как можно быстрее дошить костюм к косплей-фестивалю, Курису пристроилась рядом, и все ее мысли были поглощены какими-то чертежами, лежащими перед ней, Окабе бесцельно (на первый взгляд) пялился на мистера Ламу, а Хашида звонко стучал по клавиатуре — очевидно, он самозабвенно спорил с анонимными оппонентами на дваче. Тихое пение Маюри, шум гаджета будущего №18, стук клавиатуры, гудение компьютера — все это создавало свою особую мелодию, уносило в уютную и спокойную дружескую атмосферу, где каждый мог молчать, заниматься своим делом, но при этом чувствовать поддержку и одобрение. В этом и заключалась вся прелесть лаборатории. Внезапно один из звуков — стук клавиатуры — затих. Хашида остановился, по его лицу было ясно, что он старается сформулировать какой-то вопрос. — Макисе-ши, — наконец, выпалил он. — Чего тебе? — отозвалась она. — Вот вы с Окарином уже давно друг друга знаете… Курису немного напряглась. Она оторвалась от рассматривания чертежа, перевела взгляд на Хашиду: — И что? — Вы не думали начать встречаться? Курису включила на максимум свои актерские способности и собралась высказать все, что она думает по этому поводу, но в разговор вступил Окабе: — Зачем? Ты хочешь, чтобы я, основатель лаборатории, отвлекался от своей миссии по спасению мира? Предлагаешь мне, сумасшедшему ученому Хооуину Кеме, вместо разработки гаджетов будущего и борьбы с Организацией обжиматься в углу со своей ассистенткой?! Так, Дару? — Дурак! — воскликнула Курису и запустила в Окабе бутылкой «Доктора Пеппера». Тот ловко поймал брошенный снаряд и зашелся своим фирменным безумным смехом. Отсмеявшись, он открыл «Доктор Пеппер» — бутылка издала тихое шипение — и сделал несколько глотков. — Ну, Макисе-ши, тебе же нравится Окарин? — продолжал Дару. — Мне? Да кому вообще может понравится этот самовлюбленный балабол? — Курису без труда парировала этот вопрос: она разозлилась на Окабе из-за фразы насчет «обжиманий с ассистенткой». — А было ли… ну… — Хашида мялся, пытаясь подобрать нужные слова. — Короче. А вы уже лишились девственности друг с другом? Вопрос окончательно разрушил атмосферу лаборатории. Окарин закашлялся, подавившись очередным глотком «Доктора Пеппера», Маюри прервала пение и шитье, а Макисе густо покраснела. Повисло неловкое молчание. Его прервал громкий крик Курису: — Извращенец! — она, что есть силы, ударила ладонью по столу. — Как ты вообще можешь такое спрашивать? Это у тебя там, в играх, со своими нарисованными девушками все случается в первый же вечер! А мы даже не встречаемся! — Но вы-то не первый вечер знакомы… - продолжил было Хашида. — Sto-o-p! — подал голос Окабе. -Протестую против этого разговора! — Я не могу понять, как у тебя язык повернулся спросить такое! Ты просто больной извращенец! Не первый вечер знакомы, говорит.… С чего ты взял, что между нами вообще может быть такое? - Курису было не остановить. — Ну, химия там и все такое… Так да или нет?.. Если бы Хашида повернулся к Курису, то увидел, как дергается у нее глаз. — Прекрати немедленно! Какая тут химия?! Сморозил такую глупость и никак не заткнется! Я сейчас тебя ударю! — ученая разошлась не на шутку. Она бы еще долго кричала, если бы не Маюри: — Маюши считает, что нельзя спрашивать об этом. Окарин и Курису-тян сами разберутся. Звонкий голосочек Маюри остудил Курису. Она сделала глубокий вдох и улыбнулась: — Совершенно верно, Маюши. А вот Дару-кун извращенец. Окабе тоже расплылся в улыбке — все-таки Маюри обладала врожденным талантом дипломата. — Маюри, ты самая настоящая фея, — сказал он. — Мог бы и сам встать на защиту нашей чести, — пробурчала Курису, — а не скидывать все на бедную Маюри. — Э-э, я же пытался! Слово за слово, и странным образом небольшая перепалка перетекла в извечные научные споры между Окарином, Курису и Хашидой. Маюши не понимала в них ни слова, поэтому с легким сердцем вернулась к шитью. Неуместный вопрос Хашиды остался позади, и все быстро о нем забыли — ну или сделали вид, что забыли. Так, за разговорами день подошел к концу, и настала пора расходиться. Первым ушел Дару, а за ним, спустя какое-то время, ушли и Маюри с Курису. Окабе закрыл дверь за ними и подошел к окну. На его лице блуждала ухмылка, взгляд был устремлен вдаль, то ли на темное вечернее небо, то ли на серые крыши соседних домов и опутывающие их провода. Руки в карманах халата, ноги широко расставлены — фирменная уверенная поза Хооуина Кемы. Он простоял так десять минут, полностью погруженный в свои гениальные раздумья, затем взглянул на часы: «Еще пять минут. Пять минут до того, как это произойдет». Ровно через пять минут входная дверь открылась, на пороге стояла Курису. — Ага, моя ассистентка! Что, Курисутина, чувство долга перед лабораторией и ее основателем заставило тебя пересмотреть планы на вечер и вернуться? Курису сняла теплую куртку и повесила ее на крючок. — Хватит паясничать, нет там «ти-ина», — сказала она. — Как будто ты не знаешь, почему я вернулась. Окабе перевел свой взгляд с окна на Курису и теперь не сводил с нее глаз, а его хитрая ухмылка сменилась улыбкой. — Я же знала, я говорила тебе, что рано или поздно Хашида заведет подобный разговор. С чего он вообще начал говорить про девственность? Я чуть со стыда не сгорела! — продолжала Макисе, разуваясь. — Как же мне надоела эта беготня.… Но признаваться я не собираюсь! — Если ты просто останешься здесь, все догадаются. Будет еще более неловко, чем сегодня. — Я не знаю, что делать. Мы смогли выпутаться из сбоя мировых линий и перепрыгивания во времени, а сейчас ничего в голову не лезет, мы… Договорить Курису уже не успела, потому что Окабе сжал ее в своих объятиях и поцеловал. Курису будто обмякла в его руках, и о чем она там говорила?.. Да какая разница, мысли ее в ту же секунду унеслись куда-то слишком далеко. Да-да, Хашида оказался на верном пути и не только почти раскрыл их тайную любовную связь: кое-кто уже давно познал все радости не просто платонических отношений. Поначалу и Окабе, и Курису даже думать о таком не смели, но проблема потери девственности возникла перед ними гораздо быстрее, чем можно было рассчитывать. Уже через два месяца, как они начали встречаться, стало ясно — одних поцелуев и объятий им катастрофически мало. И вряд ли среди девственников, желающих расстаться с этим статусом, найдется кто-то более забавный, чем двое стеснительных гениальных ученых. Как настоящие ученые, они очень и очень ответственно подошли к этому процессу, назначали день, точное время, каждый из них даже проштудировал какую-то теорию (конечно, они в этом никогда не признаются). Было глупо полагать, что все получится с первого раза: стеснительность, да еще гениальная — она, знаете ли, штука такая, от которой просто так не избавишься. С тех пор на протяжении нескольких недель они не оставляли попытки осуществить задуманное. Окабе и название придумал — план «Эмбла», правда, Курису он об этом не сообщил, иначе бы выполнение этого плана отодвинулось на неопределенное время. Чего они только ни делали: оставались друг у друга на всю ночь, снимали номер в лав-отеле, пробовали разговаривать, напивались — все было без толку. Но, как известно, такие вещи, как потеря девственности, лучше всего происходят спонтанно, и именно таким образом все и произошло. В один из дождливых ноябрьских дней Курису вернулась в лабораторию сразу же после того, как ушла — на улице выяснилось, что она забыла зонтик. Когда она вернулась, Окабе в темноте стоял около окна, всматриваясь в узоры, которые рисовали скользящие по поверхности стекла мутные капли. Его худощавое задумчивое лицо освещалось тусклым светом уличных фонарей, пробивающимся сквозь пелену дождя. О чем он думал? Атмосфера была слишком похожа на ту, что была в одной из многочисленных мировых линий, когда Окарин впервые признался Курису в любви, и Курису вдруг испугалась, что все повторяется снова, и скоро она забудет происходящее, как забывала уже много раз, и реальность опять поменяется. Через мгновение она стояла, уткнувшись Окабе в плечо, и без умолка шептала что-то бессвязное о прыжках во времени, эффекте бабочки, своем нежелании забывать что-либо, и с каждым сказанным ею словом он все крепче и крепче прижимал ее к себе, а потом мир для них схлопнулся до размеров старого дивана в темной комнатушке, гордо именуемой лабораторией. В этом мире не было ничего, кроме них самих, не было других ощущений, кроме электрических разрядов на коже там, где они касались друг друга, не было никаких звуков, кроме монотонного шума дождя, их собственного сбивчивого дыхания и негромкого поскрипывания изношенных диванных пружин. К чести Окабе, все прошло довольно гладко, если не считать, что ученый, который способен разобраться в теории струн, оказался не способен разобраться в женских колготках и просто запутался в них, стягивая их с Курису. Окабе и Курису быстро вошли во вкус, и с того дня они начали изворачиваться, врать, подгадывать время, когда все отсутствовали — словом, они старались не упустить ни одной возможности снова оказаться наедине без одежды на этом самом лабораторном диванчике. Несколько раз, в условиях строжайшей секретности, Окабе приходил к Курису в гостиницу, и как-то они целый день провели в широкой, не в пример дивану, мягкой гостиничной кровати. Но Курису уже давно искала другое место проживания, так как гостиница обходилась слишком дорого, и надо же было, что именно в этот переломный момент их отношений, одна знакомая ученая пригласила ее пожить у себя — ни о каких визитах Окабе туда речи быть не могло. Таким образом, был придуман хитрый план — после того, как все расходились, Курису возвращалась в лаборатории ровно через пятнадцать минут. Безусловно, всегда был риск, что кто-нибудь мог также вернуться, но математические расчеты показали, что этим риском можно пренебречь. Хотя кого они обманывали, расчеты были совершенно не в их пользу — просто буйство гормонов застелило голос разума, и то, что их никто так и не застукал, было чистой воды везением. Вот и сегодня все прошло согласно плану. Халат Окабе валялся около входной двери, где-то там же остались толстовка и галстук Курису, а сами они уходили все дальше в глубину комнаты. Ненадолго оторвавшись от губ Курису, Окабе мягко уронил ее на диван, и сам упал следом. Когда он стащил с нее шорты, и принялся за расстегивание пуговиц на ее рубашке, Макисе внезапно дернулась в сторону от его пальцев. Окабе недоумевающе посмотрел на девушку. — Мы же с тобой ученые, ведь так? — проговорила она, и щеки ее порозовели. — Я думаю, нам надо… э-э… проводить больше экспериментов. — А чем мы тут, по-твоему, целыми днями занимаемся? И насколько я помню, ты просила не говорить об этом в такой обстановке, — сказал Окабе и продолжил бороться с чертовыми мелками пуговицами. Курису вывернулась из его рук и легонько оттолкнула. Ринтаро остановился и привстал, но одна рука так и осталась держать наполовину расстегнутую пуговицу. — Я не о том, — щеки Курису походили цветом на этикетку «Доктора Пеппера». — Я о нас. Можно провести эксперимент, скажем, по смене локации. — А-а… — протянул Окабе и сам покраснел. Он внимательно оглядел лабораторию в поисках объекта для эксперимента. Его взгляд зацепился за компьютерный стол Дару. Окабе поднял Курису на руки и отнес к экспериментальной локации. Оказавшись сидящей на столе, она вмиг обняла Окабе за шею, а ноги скрестила у него на пояснице. Лица обоих стеснительных гениальных ученых горели ярким румянцем, продолжать начатое было неловко. — А дальше? — выпалила Курису. — Как-то не очень привычно. — Закрой глаза. Окабе послушно закрыл глаза — он прекрасно знал, что за этой просьбой последует поцелуй, и так и случилось. Неловко и непривычно было только поначалу. Не прошло пяти минут, как Окабе уже стоял без футболки, и его руки вовсю шарили у Курису под расстегнутой рубашкой. Почему-то именно сейчас абсолютно некстати он включил в себе сумасшедшего ученого Хооуина Кему: — А раз это эксперимент, надо и журнал наблюдений вести? — спросил он, покрывая поцелуями шею Курису и ни на секунду не переставая шарить руками по ее спине, дабы расщелкнуть застежку бюстгальтера. Курису сделала инстинктивное движение бедрами вперед. Окабе почувствовал, как сильнее сжались ее ноги у него на пояснице. — Ага, — выдохнула она. Ах, Макисе Курису, понятное дело, любая девушка на твоем месте не стала бы вникать болтовне своего возлюбленного в столь напряженный момент, но не стоило забывать, что твой-то возлюбленный — Ринтаро Окабе, и он ничего просто так не скажет и запомнит все сказанное тобой, даже если, на первый взгляд, кажется, что его волнует только то, как бы побыстрее избавиться от твоего нижнего белья. А еще гениальная ученая, в восемнадцать лет опубликовавшая свою первую статью в научном журнале! Эксперимент по смене локации удался. Об этом перед уходом сообщила сама Курису. Ринтаро проводил Курису и, будучи настоящим ученым, немедленно приступил к ведению дневника наблюдений. Нашелся и подходящий блокнот среди кучи макулатуры в ящике Маюши — такой милый, розовый, с цветочками на обложке. Окабе подписал его: «Исследования сумасшедшего ученого Хооуина Кемы и его ассистентки». Первую запись он решил посвятить дивану, приняв его за некий Абсолют. Ну, до двуспальной кровати в гостинице ему было далеко, но в лаборатории это было самое удобное и подходящее для любовных игр место. Окабе назвал его «Экспериментом №0». Второй записью стал «Эксперимент №1: стол Хашиды». Ученый на долю секунды остановился, задумчиво потер след от укуса на шее и записал «Эксперимент признан стопроцентно успешным, недочетов не обнаружено».