Не борись, но люби.

      У Ламаника глаза королевского синего цвета, в которых хочется утонуть навсегда, не отводя взгляда. Они не такие, как у его проклятой сестры или Уилла. Совсем ни как у Уилла. У него один глаз прикрытый чёрной повязкой, за которой кажется прячется цельная пустота; второе око вечно заплаканное с болезненно красными веками, и этот кошачий значок, расположившийся в центре голубой радужки небесного цвета. От взгляда Глифула веет холодом айсбергов, а от взгляда Сайфера лишь болью и жалостливостью, но здесь до них нет никому никакого дела. — Ты же, блядь, демон! Что с тобой ни так?! — очередной крик, очередной удар под дых. А Уилл не шевелится, даже не смеет, лишь изредка болезненно стонет и всхлипывает, пытаясь сдержать слезы, которых уже кажется накопилось на целый океан, но нельзя. А Ламаник бьёт. Безжалостно и больно, ужасно больно. Просто зная, что ему за это ничего не будет, и он ничего не потеряет. Раны заживут, кости срастутся. Все вернётся назад. — Господин, — кое-как насильно вытягивает из себя демон, пытаясь протянуть руку к нему. А ему все равно. Он холодный, холоднее демона, и не согласен, наверное, ни с чем в этом мире, если ему это не нравится. — Заткнись! — за его криком не слышно, то ли это пальцы Уилла хрустят под ботинком, то ли половицы, уставшие от ударов.       А демон замолкает и закрывает глаза. Лучше тьма, чем он. Хотя он тоже тьма, но непостижимая и неприкасаемая. Этой тьме Сайфер не в силах противостоять, но хочет быть рядом с ней. То ли из-за ошейника, то ли из-за глаз-ледников, то ли ещё из-за чего-то непонятного и необъяснимого. Из-за того же, почему Ламаник недовольно фыркает, делая последний удар, после чего уходит, оставляя за собой лишь боль и кровь. Как всегда, не испачкав дорогого костюма в алой жидкости.       А он похож на котёнка, но об этом Сайфер не скажет. Никогда и ни за что. Секрет, скрытый за сломанными костями и залитый кровью. Уилл не встаёт. Зачем? У него есть время до утра, чтобы этот гребанный мясной мешок смог хоть немного прийти в прежнее состояние, а затем снова: служить, служить, служить. Уилл не борется ни с кем. Зачем? Он в цепях, а Глифулы знают, как его призвать. Он смирился, ждёт, когда хоть кто-то в этом проклятом доме сдохнет, и надеется, что это будет она. Не он. Уложенные прекрасные локоны, выгораживающая звездное родимое пятно, глаза-ледники, весь он. Ни шлюха, но и не любит.       Нельзя лежать здесь слишком долго. Час, два, три… Ни потому что кровь въестся в деревянный пол или засохнет на какой-то ткани. Нет. На это здесь всем плевать, потому что ее, итак, здесь было слишком много. Везде и всюду, но не там, где должны быть гости, которых здесь не бывает от силы никогда. Нельзя лежать, потому что выглядит жалко. А ему это не нравится, хотя и делает вид, что все равно. Уилл — демон разума, Ламаник — хозяин, считающий себя выше других.       Раньше Уилл жалел себя, проклинал тот самый день, когда отозвался на призыв, проклинал все семейство Глифулов, каждого и каждую грешную душонку в этом поместье, а потом смирился. Ему не страшно за себя, он знает, что ни какие силы его не убьют, ни какая ненависть, но он боится за него, он служит лишь ему. Честно и с полной отдачей каждой своей частицы. А Ламанику безразлично все это, ему безразличен каждый, главное он, главное быть. — Не прикасайся ко мне, тварь! Ты все испортишь, как и всегда! Исчезни, блядь!       Сайферу не больно от таких слов, он лишь покорно склонит голову и исчезнет, как пожелает его хозяин. Но не всегда. Ему кажется, что нельзя чувствовать ничего кроме боли в этом проклятом поместье, но он чувствует. Когда осторожно накрывает пледом господина, заснувшего в кресле с открытой книгой, стараясь не разбудить, чтобы глаза-ледники снова не заставили его замереть на месте. Не любит, но и не бросит. Тупая привязанность или чтобы-то ни было, но оно есть. — Пошел вон, идиот. «Идиот здесь только ты», — но никогда Уилл не скажет, лишь покорно возьмет старинную книгу из холодных рук, поставит ее на место, сдувая каждую ненужную пылинку и вернется обратно к креслу господина. Сядет у его ног, потому что «там твоё место, питомец братца». И кажется всем сейчас плевать на то, что происходит.       У Сайфера руки непривычно тёплые, хоть и бледные, израненные, они не такие, как у Ламаника, хоть и кажется, что эти двое мертвы уже давно. Кто-то снаружи, а кто-то внутри. И Уиллу уже не страшно положить свою теплую ладонь на его холодную, чтобы хоть немного согреть, чтобы знать, что он еще ему нужен. Демон знает, что думает Глифул, что хочет прямо сейчас сломать ему проклятую теплую руку, каждый палец, каждую фалангу, перерезать все сухожилия и сосуды, лишь бы она больше не касалась его, но шатен молчит, пытаясь отдохнуть. А Уиллу большего и не нужно, лишь бы греть своего господина, служить лишь ему и терпеть избиения. «Тупая привязанность», — мысленно говорит сам себе Сайфер и закрывает глаза, кладя голову на подлокотник кресла, не ожидая ничего: ударов, ласки, тепла, просьб. Он лишь греет руку своего господина, ведь «не прикасайся ко мне, тварь!», и знает, что поплатится за это.