Не борись, но люби.

      После появления в доме Уилла, все слуги, работавшие здесь, не по собственной воле, конечно же, исчезли, словно их тут никогда и не было. И близнецы не переоценили возможности Сайфера, он и правда отдавал все, чтобы хозяева были довольны. Точнее хозяин. Единственный и неповторимый. — Когда же ты уже сдохнешь, скотина?! — Глифул ни на шутку вымотан. Выступление, сестра, Уилл. Ему нужен отдых, а ни этот придурок, лежащий под ногой. А Уиллу все равно. Тот хочется прошептать: «Я останусь здесь с вами, хозяин», — но в ответ получит лишь боль, он знает. А этот снова его бьёт. Ломает кости в крах, как Уилл бьёт посуду, так издевательски выскользнувшую из рук. Гребанная предвестница беды.       Уилл — демон разума, он не боится умереть, он знает, что все затянется, срастется быстрее, но все равно заливает горе слезами.       Ламаник — ублюдок, не щадящий никого и ничего, скрывающий себя под длинным чёрным плащом. «Это клише, братец». А братцу плевать. Лишь бы скрыться от всех и всего, но зачем? — Надоел, — он снова фыркает и уходит, вытирая кровавые руки о белоснежные ткани. Уходит далеко и надолго. А Уиллу обидно, до глубины души — если это она там внутри — до такой степени, что готов сломать все вокруг, но нельзя. Слишком громко и хлопотно. И он вновь остаётся с болью и Мэйбл. Да кто она такая? Старшая сестра господина, помощница на сцене, помощница при призыве демона. Не боль, вовсе нет. Для Сайфера она никто, но он служит ей, потому что «питомец братца», а братцу плевать, что там делает сестра с его питомцем. Ему плевать, если его встретит окровавленный Уилл с парой кинжалов в теле — так даже веселее — если он вообще его встретит. Он не знает, как это обидно, когда с ним не господин, ему плевать на него. Так зачем вообще Сайфер нужен кому-то в этом доме? А умереть он не может, и это ужасно. Вскрылся б давно осколком посуды или умер от побоев близнецов. Но нет.       Сайфер не в силах понять этих чувств человеческих, не понимает, зачем напиваться так, что ты еле стоишь, не понимает, как у хозяина это удаётся под полночь, и оставаться таким же прекрасным и знаменитым. И улыбаться. Но это скорее пьяная ухмылка, чем улыбка. — Уильям, дорогой, — никакой он не дорогой, просто звать больше некого, а он придёт всегда. Сайферу не нужен запах алкоголя. Ему достаточно взглянуть в глаза-ледники, чтобы понять, что случилось. А случилось все вновь, как всегда. — Плохо так много пить, господин, — тихий шёпот срывается с губ Уилла, склонившего, как и всегда, голову в знак покаяния. Неприятно смотреть на него, демон знает, что пьёт он редко, а если и пьёт, то до конца со слезами-ледышками. — Заткнись, подстилка, и подойди ко мне, — наконец-то слышны знакомые нотки в голосе, от которых у слабаков пробежали б мурашки, но Уилл не слабак. Уилл знает все слабости своего господина. Уилл знает все. Уилл — демон разума, ощущающий что-то, что не в силах объяснить. Ламаник же подонок, которых полон свет, но именно ему удосужилась честь завладеть самим демоном. И он рад. Рад, что тьма во плоти становится перед ним на колени, кряхтит под ударами, истекая кровью.       Ламаник — ублюдок, но ещё человек во плоти. Ухаживает за свои мясным мешком, а на другие плюет с высока. Впивается безжалостно в шею слуги льдом и с наигранной нежность слизывает алые капли со свежего укуса. Словно просит прощения. Словно он, как котёнок. Только вшивый и ластится к любому, ожидая любви. А Уиллу плевать на него, лишь бы он обратил хоть каплю внимания. Но ледники никогда не тают. Сайфер же наоборот. Он не просит ласки, ему хватит и прикосновений холодной руки к его волосам, холодного языка к бледной шее. Хочется смеяться. Громко и до хрипа. Чтоб сорвать эти связки к чертям, но нельзя. — Но подстилка здесь только вы, господин, — а Глифул молчит. «Откуда столько смелости в этой игрушке?» А игрушка довольна, сухо целуя в уголок губ то, к чему нельзя прикасаться. Обнимает теплыми руками идеальную талию, не боясь и не чувствуя боли. Увы, но ледники никогда не тают. — Мне плевать на тебя, Уильям. Сдохни в подвале, а лучше в переулке. Как драный ненужный щенок.       Он не скажет «люблю», он не скажет «останься», просто «сдохни, ублюдок, исчезни». А игрушке приятно, согревая его, прижимаясь к нему посильнее. «Как же жалко», — а Уилл знает одно, что Глифул без него снова будет на дне. Снова и снова умрёт. Он доволен в объятиях судьбы, сломанной никем. Ледники не растают, как и боль не уйдёт. Не сегодня, не завтра, не после.