Стук колес по твоим венам

[Protecting you]

— Я хочу поймать поезд. Бокуто смотрит на Акааши с недоумением. — Зачем? — растерянно спрашивает он. — Ты уезжаешь? Акааши не отвечает, продолжает идти по рельсам, к поблескивающей на солнце стали гнутся тонкие травинки, а тонкие пальцы Кейджи беззаботно ловят неторопливый ветер. Бокуто идет следом, не произносит больше ни слова и поднимает взгляд на раздавшийся вдали тревожный гул. Акааши останавливается, не сводит глаз с черной точки у самого горизонта, постепенно вырисовывающейся в очертания приближающегося поезда. Котаро обеспокоенно смотрит на Кейджи, который и не думает слезать с рельсов. — Акааши, — осторожно зовет он. — К нам едет поезд. — Я знаю, — звучит спокойный ответ. — Я ведь пришёл поймать его. После этих слов он подставляет ладонь под кажущийся маленьким из-за расстояния поезд и резко сжимает кулак. Бокуто пораженно ахает, увидев, что движущийся к ним состав пропал, и изумленно смотрит на Акааши. Кейджи же с чуть заметной улыбкой разжимает пальцы, и из-под них вырывается крошечный поезд, съезжает с ладони и мчится вокруг запястья, скользит по контуру синеватых вен, и Бокуто смотрит неотрывно, не находя подходящих слов и даже звуков, и из транса его выводит только голос Акааши: — Когда приходит поезд, кому-то приходится не остаться. Котаро вздрагивает, железная дорога пропадает из виду, забирая с собой в небытие и Кейджи, и перед глазами возникает застеленный темнотой потолок. Бокуто просыпается за час до рассвета и в тишине комнаты всё ещё слышит приближающийся стук колёс. - - - Приснившийся Акааши не выходит у Бокуто из головы, но Акааши из реальности тоже дает поводы для беспокойств. Кейджи почти не разговаривает, только отвечает на вопросы и парой реплик поддерживает беседу, выглядит задумчивее обычного, и улыбки у него какие-то печальные и горькие, и Котаро эту горечь чувствует под языком. Акааши в начале лета всегда такой. Лето для него — что-то вроде края, светлые ночи — это предзнаменование и бессонница, а тающие дни на календаре — обратный отсчет. Акааши будто знает, что где-то тикают незримые часы, подгоняют и пробивают хрупкий циферблат. Или же он просто тоже слышит далекий стук колёс. Бокуто не чувствует обиды или вины: Акааши всегда говорит, что дело не в нём, здесь вообще никто не может быть виноватым, это просто разыгравшийся хаос у Кейджи в голове, который вскоре сам утихнет. Акааши медленно погружается в поток собственных мыслей и пережидает шторм, а потом он совершит какое-нибудь отрезвляющее безумство и тут же придет в себя — Бокуто на случай безумства непременно хочет быть рядом. Поэтому, когда Кейджи предлагает после уроков пойти к реке, Котаро без возражений идёт вместе с ним. Они сидят у самой воды в тени моста, в застывшей тишине на двоих, и Бокуто сам себе удивляется, что умудряется её не нарушить. Лето Бокуто — это жалящее оголенные плечи палящее солнце, это зашкаливающий от беготни пульс и восторженные крики до сорванного голоса, это капающий на шорты фруктовый лёд и с утра до вечера разгоряченное лицо. У Акааши же лето совсем другое — это застывший на водной глади взгляд, завивающиеся от жары кончики волос, расчесанные до колен комариные укусы, расставленные в стороны длинные тонкие пальцы, между которых пробегает божья коровка. Бокуто такое лето любит ничуть не меньше. Акааши подбирает рядом с собой плоский камешек и запускает его в реку. Бокуто отсчитывает пять отскоков от воды и восхищенно присвистывает, но сам Кейджи лишь устало смотрит на скользнувшие по поверхности круги и довольным не выглядит. — Мы с тобой шикарную стратегию придумали для тренировочного лагеря, — нарушает молчание Бокуто, который любит делить с Акааши тишину, но слушать его голос он любит всё-таки больше. — Она шикарной и останется, если ты её не разболтаешь Куроо, как в тот раз, — отзывается Кейджи, которому нужно цепляться за отголоски реальности, чтобы поток в его голове не утянул его на глубину. — Чёрт, но та стратегия была просто наикрутейшей, я не мог удержаться, — виновато тянет Котаро и удивленно вытряхивает из кармана брюк какие-то травинки. — А потому что не надо за день до матча ходить в кафе с капитаном команды, против которой нам предстоит играть, — голос у Акааши совсем не злой, но взгляд всё такой же отстраненный, будто и он сам скрылся в толще воды вслед за брошенным камнем. Бокуто хочет успеть протянуть руку раньше, чем настигнет запыленное каменистое дно. — Ты не хочешь поговорить? — Нет, — тут же отвечает Акааши, сразу понявший, что Бокуто имеет в виду. — Оно само пройдет. Так надо. Котаро оставляет попытки разговора по душам в надежде, что его непрозвучавшее «ты можешь мне доверять, ты же знаешь?» Кейджи всё равно услышал. Акааши кладет голову Бокуто на плечо, и время для них вновь останавливается. Бокуто снова снятся поезда, но Акааши их больше не ловит, только встречает их взглядом, вглядывается туда, откуда они приходят, в это незримое ниоткуда, и не произносит ни слова. Поезда всегда приходят оттуда, где лучше, чем здесь — неужели Кейджи хочет именно туда? — Почему приходящий поезд должен обязательно кого-то забрать? — спрашивает Акааши, и вдалеке звучит печальный гудок. Бокуто отчего-то холодеет. Акааши нужно что-то другое, что-то, что не здесь, ему нужен час тишины на вершине горы, чтобы облака на расстоянии вытянутой руки, ему нужно простоять под ливнем по пояс в морской воде, нужно обойти по кругу непроходимый населенный духами лес и вернуться обратно, нужно пересечь замерзшее ледяное озеро и вернуть на небо потерянное созвездие. Акааши слишком неземной и необъяснимый, чтобы оставаться здесь, и загадочный поезд уже готов его забрать. — Я хочу, чтобы ты остался, — голос Бокуто дрожит, а немеющие кончики пальцев чувствуются даже во сне. Акааши оборачивается, и поезд тем временем летит прямо на него, но Бокуто просыпается раньше, чем их двоих сметает с рельсов обезумевший грохочущий состав. Ровно дышать не получается, и ночь и правда какая-то до нелепого светлая. Подобные сны снятся Котаро ещё несколько ночей подряд, и каждый раз он не знает, что случается с Кейджи, когда приходит поезд, потому что успевает открыть глаза секундой ранее, надеясь, что этим самым он спасает их обоих. Однажды утром Акааши ловит Бокуто за рукав посреди школьного коридора, и Котаро вздрагивает, прямо как во снах, когда поезд уже виднеется на горизонте. — Прогуляемся до железной дороги? Бокуто медленно кивает, и в голове усиливается лихорадочный стук.

[Protecting me]

Акааши идет по краю рельсов с едва ощутимым ветром в лицо и с непривычно молчаливым Бокуто за спиной, смутно припоминая, что означает тишина. У Акааши в голове поёт неумолкаемый хаос, из одного слова рождается несколько, собираясь в отрывочные фразы, бессмысленные и одновременно до безумия важные, мысли перетекают из одной в другую, бесконечно и судорожно, остро и вымученно. Хаос не затихает по ночам, усыпляя Кейджи только ближе к рассвету, хаос не отпускает даже сейчас, нескончаемый поток восхитительной бессмыслицы тянется из глубины и затягивает, и тянется вперед дорога, у самых её краев колышется трава, травяной чай не поможет успокоиться, целебные травы не приложишь к воспаленному сознанию, рельсы-рельсы-рельсы, металл, металлический привкус во рту чувствовался после того, как мяч прилетел прямо в лицо, но не было времени отвлекаться на боль, и казалось, что от битвы зависят как минимум две жизни, хотя вместо бескрайнего окровавленного поля были стены спортзала, а в руках даже не было катаны… — Как думаешь, какие бы из нас с тобой получились самураи? — спрашивает вдруг Бокуто, и Акааши чуть не спотыкается на полушаге, нервно сглатывает и разворачивается. Странно, даже мурашки по коже проносятся. Бокуто будто прорвался сквозь неуправляемый поток его мыслей, ухватился за одну из них и вытянул её наружу, прочёл и решил продолжить. — Дурные до ужаса, но непобедимые, — уверенно говорит Кейджи, и Бокуто улыбается, явно довольный таким ответом. Акааши продолжает путь по рельсам, и дорога уходит вдаль, будто ползет с земли до неба, небо такое далекое, у неба облака мягкие, мягкие волосы у Котаро, когда после душа и опускаются на лицо до самых глаз, у кого-то в глазах можно увидеть океаны, а в глазах Котаро можно увидеть самую тёплую осень, осень-дожди-потерянная в детстве книжка с гербарием, облака тянутся по небу тонкой вуалью, не предвещая грозы, и будет и дальше жарко, а хочется прохлады, как на берегу моря, или лучше холода, как у подножия ледника… — Мороженого хочется, — жалуется рядом Бокуто, и Акааши будто врезается в айсберг. Он что, действительно может ловить его мысли? — Мне тоже, — поддерживает Кейджи, стараясь сохранять спокойный вид. — Купим на обратном пути. Акааши улавливает мимолетное удивление Бокуто, как будто он и не думал, что они планируют возвращаться. Мы возвращаемся, будто точно знаем, откуда мы пришли, делим путь на отрезки, отрезки-чертежи-расчеты, ошибка в расчетах перечеркивает всё уравнение, всё решение летит к чертям в последние минуты, клетчатый лист сминается в руке, пока звенит звонок, как утром звенит будильник и вырывает из сна только тело, вернуться целиком никогда не получится, не получится переписать и исправить после уроков, а Котаро всё равно называет самым умным и обожает бесконечно, бесконечный путь до конечной станции, звенящий в голове абсурд вперемешку с осколочным эхом бессонницы… — Ты совсем не спишь из-за светлых ночей, верно? — …звучащее за спиной беспокойство, удерживающий на краю голос ловца заметавшихся мыслей… Акааши сдавленно вскрикивает и хватается за голову, и на плече тут же чувствуется рука Бокуто, успокаивающе сжимая, но выдавая страх подрагивающими пальцами. — Кейджи? — взволнованный голос прерывается раздавшимся вдали протяжным гудком, и оба поворачиваются к взвывшему горизонту. Поезд вырывается будто из-под неба, становится ближе и приобретает очертания, и Акааши не отводит глаз, понимая, что ждал его все эти дни, и стучит всё громче и быстрее, как стучит об пол мяч, как ночью стучит по стеклам дождь, как стучит на запястье пульс под пальцами Котаро, и всё это вместе и одновременно, стучит безудержно и прямо по венам. Поезд приближается, и хаос в голове замирает в ожидании. — Я тебя люблю, — звучит вдруг за спиной как-то надрывно и отчаянно. Акааши оборачивается. У Бокуто лицо почему-то встревоженное, будто он знает, что с приходом поезда должно что-то случиться. Земля гудит под ногами, и Кейджи берёт Котаро за руку, соскакивает с рельсов и отходит чуть в сторону, продолжая смотреть в широко распахнутые глаза. Очередной гудок почти оглушает, и Акааши садится на землю, гудящую теперь под ладонью, наклоняется назад и тянет Бокуто за собой, заставляя лечь рядом, по-прежнему без слов и не отводя взгляд. Бокуто послушно ложится, сминает затылком траву и не отпускает руку, поджимает упершиеся в рельсы ноги, и поезд наконец-то долетает до них двоих. Вагоны проносятся прямо над ними под истеричный стук, взметая вокруг пыль и листья, сгибая порывами воздуха траву, железо воет под тяжелыми колесами, шальной ветер поддевает края одежды и разлохмачивает волосы. Акааши смотрит Бокуто в глаза, и мир вокруг расшатывается, под скрежет и свист срывается с места, и в ушах оглушительно стучит, но в груди стучит ещё сильнее — ничего необычного. Земля дрожит под спинами, Котаро почти не моргает и сильнее сжимает руку Кейджи, хаосу в голове нет места, как и нет сил перекричать стук нескончаемых колёс, и когда кажется, что мир просто не может звучать ещё громче, вагоны вдруг заканчиваются, и состав уносится дальше, унося с собой грохот и тоскливые гудки. Тишина ударяет и растекается под кожей, поток мыслей наконец стихает, и Акааши несколько мгновений прислушивается к непривычной пустоте, после чего прерывает взаимное молчание: — Я тебя тоже. Бокуто заметно вздрагивает и протяжно выдыхает, будто не дышал всё это время. — Ты в порядке? — спрашивает он и жмурится от неожиданно пролетевшей над ними стрекозы. — Да, — улыбается Акааши, провожая стрекозу взглядом, затем снова смотрит на Котаро. — Иногда просто должен пройти поезд. Расшатанный мир неторопливо собирает себя по звукам, губы Бокуто оказываются рядом за считанные секунды, и Кейджи тянется к ним, и даже отголосок какой-либо мысли не успевает возникнуть в его голове. Они поднимаются на ноги только спустя некоторое время, и Акааши в этот раз не запрыгивает на рельсы, потому что больше нет желания идти по краю, и Бокуто теперь уже не следует немой настороженной тенью позади, а идёт рядом, говорит обо всём подряд, словно боится опять утонуть в тревожном безмолвии. Акааши заливисто смеется, впервые за это лето, и Бокуто при взгляде на него не может сдержать радостной улыбки, подхватывает его руку и переплетает пальцы, ускоряя шаг. Ночью они засыпают рядом, и обоим снится зарастающая цветами железная дорога, уходящая в бесконечность.