Кровь цвета ночи

      Отец немигающим взглядом смотрит на вышедшую к ним делегацию – четверо человек охраны и жрец. Тот смотрит на него точно таким же, стеклянным, взглядом. Оба они – не здесь, в своих мыслях, тащат на плечах груз ответственности, непосильный другим: бремя власти над будущим.       Жрец тянет руки и делает шаг вперед. Холод в глазах сменяется огнем, хранителем которого он является. Отец не шевелится, не идет вперед, но и назад не отступает. Он воин, а значит, не должен бояться, его этому учили. Терпеть боль, до скрипа сжимая зубы, хладнокровно смотреть на то, какими жестокостями порой оборачивается жизнь. Но никто и никогда не учил его, как терпеть боль расставания с собственным ребенком. Он знал – с самого ее рождения – что это нужно сделать. Всех чернокровных малышей необходимо отдать на воспитание в Полис. Но никто и никогда не говорил о том, настолько тяжело это будет сделать.       Он оставил Мать дома, заливающуюся слезами. Она бы не смогла отдать дочь, но точно могла бы умереть за сопротивление стражам. Он не должен был этого допустить, потому на рассвете забрал теплый сверток из ее упирающихся рук, оседлал лошадь и отправился в путь.       Жрец сделал еще один шаг вперед, до сих пор протягивая руки к ребенку. Он все еще далеко и только потому Отец не двигается, лишь крепче жмет к груди спящую дочь: до тех пор, пока Хранитель не касается мягкой ткани детского одеялка.       Самообладание рушится как карточный домик под шквалистым ветром. Отец отступает, наверное, в первый раз за всю свою жизнь. Понимает, что отступив раз, будет отступать всегда. И, кажется, ради дочери он готов на это. Готов бежать без оглядки, стать изменником, лишь бы сохранить и уберечь свою кровь от ужасной судьбы послушницы конклава.       - Ты знаешь правила, - жестко и твердо говорит Хранитель, заглядывая прямо в глаза. Душа Отца рвется под доводами холодного разума и привычкой следовать традициям. От осознания того, что ему предстоит, сердце ноет и болит хуже старой раны.       Он выдыхает, тяжело и медленно, желая максимально оттянуть время прощания. Это напоминает ему нож, когда-то давно пронзивший его грудь. Он был совсем юнцом, испуганным не болью, а количеством хлынувшей крови, когда он медленно вынул клинок из собственной плоти.       Жрец снова сократил расстояние меж ними, поддерживая сверток снизу и глядя на детское личико с заботливой полуулыбкой. Отец лишь крепче сжал зубы и протянул дочь Хранителю. Все его тело обуяла боль, но он не дрогнул. Воин не скорбит, пока не кончится война. Его война еще не окончена; его дочь – все еще его дочь, пусть и на оставшиеся короткие мгновения. Отец наклоняется и колючим поцелуем награждает свою кровь, в первый и последний раз. Затем бросает отчаянный взгляд на хранителя Огня, разворачивается и уходит из столицы, чтобы больше никогда не вернуться. И только перед самыми воротами его останавливает голос жреца:       - Как ее зовут?       Отец замирает на месте. Они так и не успели провести церемонию наречения имени перед деревней, но теперь это и не понадобится – у девочки будет новая семья; они станут ее братьями сестрами по крови, крови цвета ночи.       - Лекса. Ее зовут Лекса, - с гордостью произносит он, не оборачиваясь, чтобы никто не увидел его слез.