hey, killer!

Безысходность и тоска корейской глубинки — это своеобразно. Волнующийся на ветру рис, поросшие кустарником фермы. Пропитанные душком навоза вещи, полупустые полки в единственном минимаркете. Чумазые дети и женщины с граблями на крепких плечах… В разгар тоски, когда наскучивает тишина и сельская размеренность, Юнги стремится как можно глубже уйти в себя. Физически, желательно, куда-нибудь в поля – пройтись мимо подросших саженцев сои и нащелкать телефоном ящериц со всякими букашками. Прямо-таки дистиллированное одиночество, несмотря на полный дом не особенно тихих молодых людей и няньку-Чонгука, который ходит по пятам, но все же старается не попадаться на глаза. Взобравшись на перила веранды, Юнги расстроенно смотрит на часы — уже 19:12, и никаких шансов попялиться на закат. В низине даже световой день кажется короче, солнце закатывается за горы уже к шести вечера, и на долину опускаются мягкие, светлые сумерки. Упадническое настроение тут же улетучивается, уступая место пусть и напускному, но веселью, когда Юнги замечает Чонгука, совершающего очередное восхождение к дому. — Ну как тебе? — глумится он. — По шкале от одного до десяти. Запыхавшийся подниматься Чонгук закатывает глаза. — Этот Сокджин, типа, — он воспроизводит комичный жест рукой. — Первый парень на деревне? — А ты разбираться стал. — Ох, заткнись. Посмеиваясь, Юнги спрыгивает на землю и обхлопывает себя в поисках сигарет, которых у него нет. — Что на ужин? — Ребята просят барбекю, — пожимает плечом Юнги. Новая деталь, помимо алых бликов в его волосах — куртка-сафари. В таких только уток кормить на пруду, но никакого предубеждения по поводу нее у Юнги нет. В «отпуске» он берет перерыв от косметики, и это делает его больше похожим на андрогина: волосы по плечи, плотные черные легинсы под шортами, чтобы комары не сожрали, и зашнурованные вокруг лодыжки кеды. — Гриль остался в машине. Не одолжишь ключи? Не успев ответить, Чонгук отвлекается на задорный мотив, заигравший за шаткими ставнями. Бабуля заядлая фанатка Элвиса. You look like an angel Walk like an angel Talk like an angel But I got wise~ Чонгук, правда, так и не «got wise»: крадущийся кокетливой походкой подвох ощущает, только когда обе ладони Юнги ныряют в задние карманы его джинсов. — Ч-что ты делаешь? — Хм, здесь нет, — докладывает Юнги, фактически обнимая его. И хлопает уже по передним карманам. Heaven, help me — Упс, — роняет он, абсолютно не извиняясь. — А это не они. И даже позволяет себе наглую ухмылку. You're the devil in disguise — Манеры у тебя заебись, — шипит Чонгук. Он делает движение, чтобы схватить Юнги за руку, но тот предсказуемо уворачивается, а на пальцах уже покачивается злосчастный брелок. Какой отвратительный флэшбэк. Юнги победно улыбается. — Нашла. Ради чего он все это терпит? Вряд ли руки Юнги еще когда-то окажутся в его руках, и уж точно никогда он не поспешит спасти Чонгука от граблей, которые самому Юнги когда-то засветили по лбу. Любимое «занять руки» не помогает — возня с грилем превращается в пытку, и пока все заняты делом (даже Чимин под руководством бабули режет закуски на кухне), Юнги тащит бутылки и шейкер, прямо-таки жизнерадостно объявляя: — Мартини прибыл! Настроение Чонгука полярное: в мыслях только пара скудных поцелуев, которые удалось отвоевать у Юнги за два года, и которые, если честно, он едва помнит — это злит даже больше, чем Юнги к нему отношение. Чонгук едва помнит, какими крохотными кажутся его губы, каково это снова держать его за талию, заставляя целоваться с собой, его запах тропических фруктов с волос и цветов с кожи… Мимолетно он чувствует его снова, когда в дверях кухни они с Юнги никак не разойдутся, преграждая друг другу дорогу. Вздохнув, Чонгук отступает, приваливаясь к стене, но Юнги повторяет движение. Ну, сейчас начнется. — Юнги, тебе скучно? Напарник окунает мизинец в миску с кроваво-красным соусом и дует губы: — Угадал. И, конечно, не отрывая глаз, пробует на вкус. Игнорируя участившийся пульс, Чонгук мрачно кивает на соус: — Вкусно? — Очень. Хочешь попробовать? Чонгук отбивает протянутую руку, но Юнги только нагло улыбается. — Что тебе нужно от меня? — Пока не придумала, — обутая в балетку ножка кокетливо стукается о берцы. — Мне просто нравится тебя смущать. Эта способность Юнги сочетать во взгляде полную незаинтересованность и игривость одновременно никогда не перестанет так на него влиять. — Смущать, — фыркает Чонгук, отвернувшись. — Если хочешь, можем придумать этому другое название. Что ж, очередной конфликт на подходе, у Чонгука уже сводит челюсти. Но, боже, он так устал от этого всего. Сил соревноваться в словесных извращениях с Юнги сейчас никаких нет совершенно. — Чего я действительно хочу, так это чтобы ты отъебался. Юнги медленно отводит руку. Сердце Чонгука колотится, как очумелое. Это было плохо. Вообще ни разу не по плану. Нахрена Чонгук так сказал? — Если так охота задом повертеть, то… С этим лучше к Чимину, он от счастья просто лопнет, — добавляет напарник без прежнего энтузиазма. Выражение лица Юнги едва ли меняется, но Чонгук что-то такое улавливает — что происходит, когда Юнги пытается кого-то понять, разгадать. — Странно, — он понижает голос и делает пару медленных шагов навстречу, подчеркивая разницу в росте. — Мне-то казалось, ты просто млеешь от фантазии, что тебя может нагнуть девчонка. Отступив на шаг, Чонгук больно бьется затылком о дверной проем, но когда расстояние между ними сокращается до диаметра миски с соусом, ему приходится сдерживать скулеж совсем иного рода. — От твоего самомнения просто смешно… — Так посмейся, — ухмыляется Юнги. — К счастью для себя, я верю только в правду, Чонгук. А не в то, во что люди хотят, чтобы я верила. Чонгук пропускает момент, когда Юнги умудряется влезть пальцем в соус еще раз, он слишком сосредоточен на его глазах, и вздрагивает, когда щеки касаются. — Мысли я не читаю, — говорит Юнги и бессовестно, мучительно-медленно мажет соусом по губам Чонгука, как помадой. — Но, если бы ты попросил… Вспомнив, кому принадлежат эти крохотные губы, Чонгук соображает, что мимолетная эрекция — слишком позорное и незначительное вознаграждение за постоянное мучение. И именно когда он чувствует мягкое давление ноготка и, посылая все к черту, приоткрывает губы, они вдвоем подскакивают так, что ноготь Юнги царапает десну: — Юнджи, мальчики! Все готово, остынет! Просто чертовски больно. Юнги искренне сочувствует, глядя, как Чонгук шипит сквозь ладонь и приплясывает на месте, но не может перестать смеяться. — Черт, прости, — выдавливает он сквозь смех и протягивает руку без особой цели. — Очень больно? — ОЧЕНЬ, мать твою! Соус такой острый! Окей. Чуть не случилось. Снова. Страшно представить, что бы за этим последовало, поэтому просто, окей, открытие №2: Чонгук хочет Юнги. И даже не пожалуешься никому, что кроме как в расстрелянном сортире уединиться в этом доме почти невозможно. Тем более, что теперь Чонгук действительно «без шансов», ведь Юнги сводит их контакт к минимуму, не игнорируя абсолютно, но и близко не подпуская. И когда Чонгук предпринимает новую попытку поспорить, чтобы хоть как-то заполучить его внимание, Юнги даже в своем коронном прикиде (чертова накидка с кисточками!) демонстрирует настоящий характер. И во всем виноват этот диссонанс с женственной внешностью. — Это же полный бред, — слышит Чонгук свое смелое вступление в пылу обсуждений (на повестке дня — «Человек из ниоткуда»). — С чего ты взяла? Он занервничал так очевидно, что даже получает в награду пристальное внимание Юнги. Это легко читается во взгляде и паузе, которую он допускает, занеся палочки над едой. За это мучительное мгновение в голове успевает развернуться какой-то отбитый сценарий, где Юнги берет свою глиняную миску и швыряет ему в нос. Чтобы опомниться, приходится опрокинуть в себя соджу. — Глок разбирается одной рукой, но скорость перезарядки у него почти три секунды, — ошалело добавляет Чонгук (такой нокаут на пустой желудок оказывается сродни хорошей дозе кайфа). — Плюс закаленное лобовое, Тхэшику бы однозначно отрикошетило куда-то в шею. Намджун многозначительно покашливает и машет бабуле: — Насмотрелись своих боевиков… — Насколько я помню, ствол был прижат к стеклу вплотную, — преспокойно отзывается Юнги, опуская взгляд, и возвращается к еде. Но Чонгук не останавливается на достигнутом. — Тогда, нахрен, взорваться должен был. Это же все равно, что пытаться выбить застрявшую в стволе пулю другим выстрелом, энергия от него пошла бы назад и… — Чонгук, — перебивает Юнги низким, предостерегающим тоном. — Хочешь совет? — Не горю, но давай. — Не спорь с той, кто умнее. А я, объективно, умнее. Чимин прыскает мерзким хихиканьем. Слышно даже, как фарфоровая чашечка бьется о его беленькие зубы. Ни юбки, ни десятисантиметровые каблуки не заставят Юнги промолчать, когда появится повод или настроение грубить, но в данном случае это вполне справедливый юридический совет — «закрой свой рот». В паузе Чонгук переводит обеспокоенный взгляд на бабушку, затем на Намджуна с натянутой улыбкой, и снова на Юнги. Последний, зачерпывая колбаской соус, разочарованно приподнимает бровь. Окей, это просто выше его сил — пытаться произвести впечатление. Впечатление либо есть, либо его нет, но в его случае оно настолько провальное, что вызывает коллапс любой беседы. — Пойду проветрюсь, — сдается Чонгук и поднимается из-за стола, так и не пожрав за день нормально. Решив, что без ужина он не умрет, Чонгук выскакивает на улицу, глубоко вдыхая уличный воздух. Отпирает сарай, забирает оттуда уже знакомое ружье и расставляет на недоколотом бревне пустые банки из-под пива — по одной на каждую букву имени: М И Н Ю Н Г И. Со скорбным лицом он вскидывает ружье, утешая себя, что в обед наелся досыта, взводит курок, прицеливается, но как назло слышит чье-то сюсюканье: — Чонгук-и, кто съел твой пирожок? От неожиданности Чонгук мажет первым же выстрелом. — Да пошел ты… Сокджин заходится гаденьким смехом и усаживается на траву неподалеку, с еще более древней винтовкой и банкой пива. Легендарное сочетание. — Как насчет соревнования? — Рискни, — вяло отзывается Чонгук, но тут же вскрикивает, пригнувшись: — Эй, эй! На меня-то не направляй! Деревенщина… С другого конца двора Юнги внезапно смеется над чьей-то шуткой так, что закашливается, и Чимину приходится хлопать его по спине. Повертев головой туда-сюда, Сокджин легко складывает два и два, без особого интереса предполагая: — Вы поцапались, что ли? И, отложив ружье, увлеченно вертит банку с пивом в руках, пытаясь выловить здоровенную муху. Сквозь непробиваемую ауру бармена, щедро впаривающего вместо алкоголя траву, задушевную болтовню и зоотерапию, Чонгук видит его настоящее «я» — эдакого местного мудреца, собирателя секретиков и сплетен, но при этом надежного, как сейф сеульского Хан-банка. Желание рассказать ему о Юнги так сильно и так внезапно, что Чонгуку приходится закусить губу. Не будет он этого делать, никто его не заставит. — Это нормальное состояние, — уклоняется он. Рассказать Сокджину о Юнги будет означать только одно: стать вторым Чимином. Придурком, влюбленным в фантом. Неудачником, на которого Сокджин будет смотреть не с пришибленной веселостью и тягой к компании, а как послематричный Киану Ривз — такой же нежный, печальный и потерянный, совсем как в «Мой личный штат Айдахо» в последней трети. И порочный, как в первой. Чонгука так и подмывает спросить, позировал ли Сокджин когда-то для гейских журналов, и если да, то где можно ознакомиться с результатами фотосессий. — Ты стрелять-то умеешь? Усмехнувшись, Сокджин щелкает пальцами и выстреливает вымоченной в пиве мухой в спящего на заборе кота. Кот приоткрывает один глаз и укоризненно на него смотрит. — Иу, — отзывается Чонгук. — Семь банок, — вопросительно вскидывает бровь местный Киану, пересчитав мишени. — Как делить будем? — Так уверен, что ни разу не промажешь? Сокджин с азартной улыбкой укладывается прямо на траву, подложив под ствол свою шляпу колхозника. — Готов? — Готов. Чонгук вжимает отполированный временем приклад в плечо. — Тогда три, два… — Смотрю, вы успели поладить, мальчики. На этот раз вздрагивают оба. Чонгук даже глупенько косится в сторону костра — до того бесшумно возникает Юнги за их спинами. — Он мне чуть хер не отстрелил, — не соглашается Чонгук. И думает: «Постреляли, блин». Он опускает оба курка, но глазами гипнотизирует центральную Ю-банку, пока Сокджин с набитым ртом расхваливает крылышки, которые принес Юнги. — Да попади я в такую крохотную мишень, давно был бы в банде, — отшучивается сосед. — Ну, на этот счет я бы поспорила… — Это насчет чего именно? — оскорбляется Сокджин. — Дай-ка на секунду. Все еще держа прицел, Чонгук старается выровнять дыхание, в надежде, что Юнги за ним не наблюдает. Он взводит курки, протяжно выдыхает, и в следующее мгновение «Ю» с резким скрежетом сносит в сторону. Правда, вновь не его выстрелом. Юнги, щелкнув предохранителем, довольно присвистывает. В кресло на веранде Чонгук падает с одним единственным желанием — поскорее влить в себя остатки соджу и почувствовать, как все нервишки постепенно атрофируются, хотя бы на остаток дня. С наступлением темноты тает тишина: засыпают те, кто бодрствовал, и пробуждается все, чего не слышно днем. Свесив руки с перил, он совсем не различает шагов позади, когда его окликает густой низкий голос. — Сигарет у тебя, разумеется, нет? Гребаный ниндзя. — Нет, — бормочет Чонгук. — Жаль, что ты не куришь. Даже странно, — вздыхает Юнги и, судя по характерным щелчкам, балуется хосоковской зажигалкой. — Пойдем, прогуляемся. "Возражений я просто не услышу" — додумывает Чонгук, пока смотрит Юнги в спину, спускаясь по ступенькам. Конечно, можно сколько угодно обижаться и возмущаться поведению Юнги, но эта мысль моментально испаряется в его властном присутствии. Юнги тяжело выносить из-за напускной аморальности, но как собеседник он иногда неплох. По крайней мере, Чонгук знает, каким он может быть (тет-а-тет вообще нормальным процентов на девяносто), как может говорить ни о чем, обсуждать популярные сериалы, влияние секс-индустрии на социальную жизнь, хвастаться, сколько коктейльных соломинок может запихнуть себе в рот и сколько раз был на грани смерти. Рассказывать истории, в которых нет ничего показного — ни веселья, ни напускного цинизма, ни разного рода околоинтеллектуальных деталей, из-за которых его никогда не наскучивает слушать и разгадывать. Как может при этом слушать, переживать и заботиться. По-своему, но может. Руководствуясь согласием телохранителя по умолчанию, Юнги выводит их за околицу куда-то в поля, на дорогу, идущую по полям, сухую и потрескавшуюся от жары, не переставая трепаться. Когда они подходят к заброшенной мельнице, бутылка заметно пустеет: мешать мартини с соджу — то еще извращение, но Чонгук бы что угодно в себя влил, пока Юнги такой. Вдоль дороги не встречается ни единого фонаря, и он в который раз засматривается на местное небо — идеально черное, без теплых примесей цвета, с яркими, как блестки на ногтях Юнги, звездами. — Все в порядке? Ты какой-то не такой, — подмечает Юнги, подпинывая какой-то камушек. Чонгук на всякий случай (на случай, если оступился) проворно придерживает его за локоть. — Прости, думаю о другом, — оправдывается он. — О ком? — При чем здесь «о ком»? — Ты сказал «о другом». Чонгук усмехается, не слишком удачно скрывая нервозность. — Просто мысли, — уклоняется он. — Давай, вон до того фонаря, а потом пройдем вдоль пашни, сделаем круг. Юнги бессмысленно кивает в непроглядной темноте и удивляется обычному, казалось бы, факту: это у них с Чонгуком неспешная ночная прогулка на свежем воздухе? Просто потому что напарник не против, а не потому что Юнги даже здесь приключений на задницу найдет?.. Роскошно. Попрятавшиеся в степной траве стрекотуны надрываются в монотонном шуме, и ни о чем не говорить — привычно-комфортно. Юнги шаркает по камешкам чуть чаще, чем Чонгук, слышит шуршание его ветровки и ноет, когда напарник набрасывает ее ему на плечи, как в самой клишированной дораме. — Ты ведь в курсе, что тебе не обязательно это делать? — Юнги выпутывает руки из длиннющих рукавов и закатывает, чтобы было «стильно», а не как у сиротки. — Я имею в виду, продолжать опекать меня. — Если заболеешь, работы у меня только прибавится. — Еще не придумал, чем займешься в Сеуле? Удивление в его голосе заставляет Чонгука насторожиться. Он раздумывает, не показалось ли ему что-то другое. — Как будто у меня есть выбор, — отвечает он. — Ну, выбор всегда есть. По отстраненному выражению лица Юнги редко можно что-то понять, но Чонгук даже на слух и на замедленных реакциях в состоянии уловить начало неприятного разговора. — Это такой тактичный способ намекнуть на увольнение? — усмехается он. Юнги молчит. И вот тут-то Чонгука накрывает легкой паникой. — Ты что, прогоняешь меня? — Чонгук не сдерживает нервного смешка, вопреки тому, что сил натянуть улыбку не находится. Он останавливается, но Юнги какое-то время продолжает идти. — Вовсе нет, — звучит совсем как «да». — Просто даю шанс хорошо все обдумать. «Предупредительный в голову» — как сказал бы Чимин. — Ты сейчас прикалываешься? — А ты рассчитываешь нянчить меня до самой старости? Если честно, Чонгуку хочется ответить что-нибудь грубое. Любимое «вопросом на вопрос» теперь не столько выводит из себя, сколько накрывает болезненным отчаянием, от которого паршиво до невозможности. Потому что логика здесь есть. — Не понимаю, какой смысл говорить об этом сейчас, — гнетущая темнота толкает Чонгука вперед, и он делает пару шагов, воздушной рукой отыскивая напарника. — Чтобы ты знал, что в любой момент можешь уйти, — Юнги ловит его за предплечье, оказываясь вообще с другой стороны. — Но я не собираюсь, — заводится Чонгук. — Перестань говорить об этом. И пойдем уже к свету, я нервничаю. К чему вообще этот разговор? Блин. Поиздеваться над очевидной эмоцией Юнги случая не упускает: — Какая преданность делу, — свет постепенно возвращает ему привычные очертания. — Вы ценный сотрудник, Чонгук-щи. Чонгук стискивает челюсти. Больше всего ранит то, что Юнги подобный разговор дается так легко. — Нужно быть просто офигительно хладнокровным китайским гангстером, чтобы не затаить обиду на человека, уложившего столько твоих людей. Ты идиот, если думаешь, что они тебя оставят в покое. Тебя продолжат искать и… — …И я буду смеяться, когда меня будут рвать пули, — блаженно морщится Юнги, расплываясь в улыбке. И приоткрывает один глаз, когда Чонгук не смеется. Вообще смотрит на него, как на поехавшую. — Шутка, — раздраженно вздыхает он. Чонгук понятия не имеет, почему заранее ставит на них крест, и тем более не знает, почему, вопреки убеждениям, питает призрачную надежду хотя бы на понимание. Но сейчас беспечность Юнги приводит в ужас. — Больше не говори мне уйти. Чонгук ведь и опомниться не успел, когда жизнь Юнги стала его. — Мы больше не обсуждаем это, ясно? — он прячет глаза. — Я все уяснил. — На что ты злишься? — щурится Юнги и, шаркнув ногой, притормаживает в центре охрового пятна. Такой загадочный и безликий в свете одинокого фонаря. То ли потенциально опасный, то ли нуждающийся в помощи. Юнги бы хотел такую фотку. А Чонгук бы хотел не бояться, говорить прямо и ни о чем не жалеть. — Я не злюсь. Юнги скептично кивает и двигается дальше, снова в темноту, но Чонгук цепляет его за капюшон и тормозит, чтобы оставшийся путь до дома пройти, не теряясь. — Мне вот интересно… Это конкретно меня ты решил бортануть, или за неделю так проникся фермерством, что решил всех распустить? Юнги тихо смеется. — Проникся, ага. Чонгук бросает взгляд на едва различимый профиль, засчитывая ошибки в самоидентификации Юнги как маленькую победу. Потому что обычно это означает, что Юнги с ним легко. Доверительно и спокойно. — И что бы ты сделал с деньгами? — Чонгук старается не выдать улыбку в голосе. — Я с собой-то не знаю, что делать, а ты про четыре миллиарда вон, — вздыхает Юнги. — Но если бы можно было сделать что угодно, чего бы ты хотел? — Снять фильм, — выдает Юнги почти не думая. Чонгук допускает удивленную паузу. — Правда? — Да. Стал бы вторым Томми Вайсо. — А я, значит… Как там его, Грегом Сестеро? Юнги впечатленно смеется, не имея ничего против. То, что Чонгук годен не только для попсового кино под чипсы — для него маленькое приятное открытие. — Ну, пусть так. Путь по лестнице освещают фонарики на солнечных батареях — Намджун привез их в подарок и навтыкал как попало, поэтому в темноте они засверкали как грибницы из фэнтези. — Твой фильм был бы в разы лучше "Комнаты", — пускается в пьяные фантазии Чонгук, придерживая Юнги за локоть. — Эх, значит не прославлюсь. — А если да? — мечтательно хихикает Чонгук. — Скажем, фильм бы окупился трижды. — О нет, — страдающе подхватывает Юнги. — Наверное, пришлось бы выплатить всем сотрудникам увольнительные в виде, не знаю, пентхаусов на Каннаме и свалить на Бали. Они оба смеются, едва преодолевая последние ступеньки, а Юнги, что-то припомнив, щелкает пальцами. — А зная, как ты можешь неделю жрать один горох, думаю, тебе хватит на всю жизнь. — Эй, ты тогда зажал все мои деньги! — Не надо, — тянет Юнги и пихает его в плечо. — Это твой длинный язык тебя разорил, — припоминая штраф-банку, хохочет он. — Да блин, сам посуди: ты не в долгах, первое время хватит на развлечения. Ну, знаешь, чтобы войти в ритм нормальной жизни. Стриптизерши там, алкоголь... Жаль вечеринок ты не любишь. Но и быстро все не просадишь, с другой стороны. — Опять ты за свое? — пытается отдышаться Чонгук и валится на скамью. — Не хочу я никакой нормальной жизни. — А чего хочешь? Пульс Чонгука подскакивает до реанимационного, под стать ритму их диалога, который если хоть немножко затормозить... — Хочу тебя, — выдает он и прикладывается к бутылке, чтобы не ляпнуть что-нибудь оправдательное. Один глоток, два, страшно представить, что произойдет, если оторваться. Он предугадывал самые разные реакции на такую херню, но побеждает та, в которой Юнги не сразу врубается. — Ты так шутишь, что ли? Странная, едва заметная улыбка на его лице, как будто с сочувствием к себе самому. Но и она быстро исчезает, оставляя после себя только легкий намек. Чонгук стискивает челюсти и молчит. Потом отрицательно качает головой и запрокидывает бутылку, чтобы приложиться еще раз, но Юнги останавливает. Смотрит сверху вниз колюще, но с неловкостью, будто напарник собирался расплакаться. — Что, черт возьми, ты делаешь, Чон Чонгук? «А что делаешь ты, Юнги? Со мной, что ты делаешь?», — огрызается взглядом Чонгук, но уже и не помнит, что выводило его так из терпения, почему ему хотелось спорить, кричать на Юнги, заставить что-то понять. Он мысленно дает себе под дых, но недостаточно сильно, чтобы взвыть от стыда или сожалеть. Пока нет, потому что Юнги не реагирует отрицательно — просто сбитый с толку ждет объяснений. — Я терпел это дерьмо сколько мог, Юнги, честно, — не хватало еще перед ним разрыдаться, и зачем Чонгук так налакался? — Но я так больше не могу, я очень устал. Твое ко мне отношение просто башку взрывает. — Мое отношение?.. Чонгук смотрит на Юнги и подозревает, что спятил. Или что с недавних пор у Юнги не две, а уже три личности – и теперь он периодически сюсюкает с Орбитом и бабушкой, гладит Тэхена по голове и притворяется что ничего, блять, не понимает. — Ты знаешь, о чем я говорю. — Я понятия не имею. Чонгук качает головой и истерично хихикает перед тем, как присосаться к бутылке, но снова встречает сопротивление. — С ума сойти, и даже не предъявить, что я этого не заслуживаю, — он умывает лицо ладонью. — Я прекрасно понимаю, как проебался. Мы оба это знаем. Но эта дикая несправедливость, она меня просто… Я не знаю. Наверное, это и есть чувство вины? Я, может, вообще радоваться должен, что все еще здесь. — Притормози, — Юнги чудом справляется с недоумением. — Что бы это ни было… С тем, что случилось, это никак не связано. — Да брось. Я что, вчера родился? Юнги присаживается рядом, но не спешит наклониться, приблизить голову, как раньше, или опустить тяжелую ладонь на плечо. Теперь между ними странно-напряженная дистанция. — Чонгук. Он снова сделал только хуже. — Послушай и посмотри на меня. Переборов нежелание и резкий взгляд, Чонгук поднимает глаза. Юнги в его большой ветровке выглядит неуместно, но в то же время — абсолютно в своей тарелке. — Не имеет значения мое мнение, какой исход был бы правильным. Да и вряд ли бы он пришелся тебе по душе… Чонгук невесело усмехается. — Но только благодаря тебе я жива и почти здорова, — Юнги повышает голос, когда напарник отрицает. — Чонгук, если бы не ты, я бы умерла, и, вероятнее всего, не под кроватью в особняке, а у себя в номере, в одиночестве, — теперь его очередь избегать взгляда. — Поэтому нихрена ты не проебался, Чонгук, — добавляет он спокойнее. — Ты не просто спас мне жизнь, ты сделал намного больше. Чонгук ничего не говорит, но в его нетрезво-страдальческом взгляде поселяются справедливые сомнения. Осознание что Юнги здесь, что он сжимает его плечо. — Окей, — Юнги остается удовлетворенным. — Как мы пришли к этому? — Уже не помню, — тихо врет Чонгук. — А, точно. Ты меня ненавидишь. — Это не… — начинает было Чонгук и снова заводится. — Ты вообще не въезжаешь, Юнги. — Ты только что сказал, что хочешь меня, во что я могу не въезжать? Чонгук со стоном прячет лицо в ладонях. — Это ведь не значит, что я тебя ненавижу. Я знаю все твои худшие стороны, видел тебя в самом хреновом исходе. Я просто, блин, знаю тебя и… В этом все и дело, Юнги. Я не хочу тебя ненавидеть. Чуть ошалевшему Чонгуку требуется чуть больше времени для переработки мыслей в слова. Побелевшие пальцы путаются в волосах. Он не смотрит на Юнги, просто не может. — Я просто увидел, какой ты с теми, кто тебе небезразличен. Но даже представить не могу, чтобы со мной ты вел себя так же... Хотя мне хотелось бы, — договаривает он совсем тихо. — Очень. Юнги ужасающе молчит. Адски пьянит знание, что кто-то тебя хочет, но знание, что кто-то в тебя влюблен, пускай и сказано это вот так невнятно, всегда причиняло Юнги странную боль напополам со стыдом. Он ведь просто хотел безопасности и что-то начать чувствовать, а в итоге безнадёжно вляпался в человека, который собрал в себе все то, что он поклялся обходить в людях. Чонгук — воплощение каждого, кто его не сберег и вышвырнул, каждого, кто толкал его за порог и с крыши, он так похож на его убийц, что Юнги просто не в праве его судить. А еще Юнги хотел быть сильным. И он сильный настолько, чтобы признаться себе в своей же слабости. — Чонгук, — зовет он. — Только не жалей меня, это еще дерьмовее, — напарник дергается, но пресекает порыв повернуться. Юнги смотрит на него, на его сгорбленную спину и мягкие волосы на макушке. Касается их — легко и уверенно. Придвигается ближе и утыкается носом в изгиб шеи. Чонгук. Такой красивенький и такой тупой. Юнги прижимает его к себе, как если бы он был в пару раз меньше него самого. Тот быстро расслабляется в его руках. — Знаешь, почему я хочу, чтобы ты ушел? — проговаривает Юнги без единой фальшиво-высокой нотки в голосе. — Почему? — Потому что иную потерю я не перенесу. Это все, что нужно обоим, чтобы Чонгук робко заключил Юнги в объятия, а Юнги — ему это позволил. И даже притянул ближе. Провел ладонью вниз по спине, а затем по рукам, ощутив на холодной коже россыпь мурашек. — Возьми куртку, ты замерз… Чонгук вскидывает голову, оказываясь так близко к оголенной ключице, что чувствуется тепло от кожи. Около пяти секунд промедления, — алкоголь однозначно делает из него человека, склонного к размышлениям, — но он все же приникает губами к нежной коже, не встречая сопротивления. Крохотными и неспешными поцелуями движется к шее и мягкой коже под скулой, касаясь ее одним лишь дыханием. Юнги замирает, почти не дыша, когда мягкий поцелуй остается на щеке. — Черт, я так некстати пьян, — шепчет Чонгук. Его тело едва дрожит в объятиях. Юнги греет его руки. — Юнги, я правда… Так сильно… Он уже набирает в грудь побольше воздуха, как вдруг чувствует прикосновение плотно сложенных пальцев к губам. Он распахивает глаза. Юнги так не хочет слышать это снова? Его долгий взгляд он выдерживает только благодаря смятению. — Я тоже, — проговаривает Юнги. — Но не когда в тебе литр соджу, ладно? Он… Ебаный свет, Юнги что? — Что ты только что… — Чонгук вздрагивает в секундной ясности. — Литр соджу? Я могу сделать десять кругов вокруг дома… Юнги улыбается, сближая их лица без особой цели. — Двадцать. И прийти ко мне, чтобы уснуть. — Двадцать так двадцать, — шепчет Чонгук, стараясь на Юнги не дышать. Даже пошевелиться страшно, чтобы нечаянно не качнуться вперед. Откровенно наслаждаясь чужим смущением еще какое-то время, Юнги размыкает пальцы на бутылке, в которую Чонгук вцепился, как в ремень безопасности, и бросает ее куда-то в траву. Какой трогательный флешбек. Только чувства впервые озвучены без рукоприкладства, да и контекст не подразумевает. Хочется простых разговоров тихим голосом. И в идеале — без ощущения, что Юнги об этом пожалеет. Отрезвительный марафон занимает почти полчаса. Двадцать честных кругов спотыканий, накручивания и никакого успокоения. Юнги точно знал, о чем просил, потому что теперь Чонгук едва держится на ногах. Но самое смешное, что голову прочистить это не помогает, даже после ушата ледяной воды, опрокинутого на себя в душе. Он все еще чувствует прилив адреналина, когда стучится к Юнги в спальню. С осторожностью домушника приоткрывает раздвижные ставни и видит Юнги со спины, опирающегося руками на низенький комод перед зеркалом. На нем все та же накидка, куртка Чонгука бережно сложена в кресле. Волосы аккуратно собраны на затылке. А темные глаза в отражении будто все это время были прикованы к месту, где теперь стоит Чонгук. В комнате пахнет великолепно, чем-то сладко-древесным, густым и тяжелым, но от концентрации сладости становится дурно. Боже, ну почему, почему Чонгук пьян именно сейчас. Не понять даже, как Юнги все это воспринимает на свою трезвую голову — вдруг Чонгук просто жалкий подражатель, подражатель любовника, и теперь, когда он только вошел сюда, Юнги уже передумал? За кого он его принимает? Он на него рассчитывает? — Я постелила тебе рядом, — наконец произносит Юнги, не сводя взгляда. И когда Чонгук видит два спальных места в полутора метрах друг от друга, его загнанное пробежкой и драмой дыхание дает сбой: — Ты… Сделал что? — ему просто не верится, когда Юнги вопросительно изгибает бровь. — Да как у тебя совести хватает… А затем Юнги смеется. Ну конечно. Конечно, мать твою. — Прости, — машет он рукой, безуспешно пытаясь вернуть лицу бесстрастное выражение. — Не смогла устоять. — Просто не верится. Пошел ты, — качает головой Чонгук, но тоже с улыбкой. — Иди в задницу. — А ты обходишься без намеков. Это помогает немного расслабиться. Юнги лениво разворачивается, опираясь копчиком о комод. И все же это стократно неловко — вот так топтаться у двери, ища опоры после адского марафона. И даже подвешенный язык Юнги не спешит выручать. Да и что вообще уместно сказать людям, один из которых позвал к себе другого с определенной целью, и теперь оба стараются не сделать «некрасиво», прямо с порога? — Если ты хотя бы не пошлешь меня сейчас, я потеряю сознание, — честно предупреждает Чонгук. А Юнги как будто бы смущается (еще бы, так смотрят, кто бы не смутился). Подходит и тянет за руку к себе, чтобы захлопнуть ставни. Честно говоря, его так и подмывает выдать что-нибудь подленькое, глядя в сосредоточенные, выжидающие глаза, в которых так и чернеет, как мучительно Чонгуку хочется. Ну? Целуй уже, раз так приспичило. Но Юнги приспичило едва ли меньше, поэтому он не станет. Бережно, но без лишней (как у пары) нежности обовьет рукой вокруг шеи и наклонит к себе, чтобы тихий голос казался громким до невыносимого: — Пообещай, что остановишь меня, — шепчет он ему на ухо. — Если поймешь, что больше не хочешь этого. И мягко вплетает пальцы в волосы на затылке: не прекращай хотеть. Чонгук от одного этого жеста нетерпеливо вздыхает и прикрывает глаза. — Ты тоже. Если почувствуешь себя плохо. Но Юнги в ответ только ухмыляется, приподнимаясь на носочки: — Я обожаю это. И сам тянется за поцелуем в шею — избавить от клейма того, кому здесь невтерпеж. Хотя спиной о дверь спальни с глухим стуком ударяется именно Юнги. И это его касаются, сдерживая жадность, скользя руками по шелку и прижимая ближе с волнительным вздохом. «В восторге от этого, да?» — улыбается Юнги в его кожу, двигая плечом так, чтобы накидка легко оголила его. А Чонгук будто мысли читает: — Тебе так чертовски идет. В отличие от Юнги с его вымученно-рациональным «нам не стоит», он с каждой секундой только хочет его сильнее, восхищается хрупким на вид, но крепким телом, и как Юнги удается каждое прикосновение губ сделать таким… Просто «о боже, вау, еще». А ведь Юнги даже не целует его в губы. Только опаляет жарким дыханием шею и мягко целует в нежное местечко за ухом. Возможно, ему важно дождаться определенного момента, одной конкретной секунды, зажатой между всеми другими секундами, как в книге, где писатель решает, когда произойдет событие — и все вроде бы в курсе, что это случится, потому что название подразумевает, — но неизвестно, когда именно. — Иди сюда, — отстраняется Юнги, только чтобы потянуть за собой. Чонгук уже позабыл, каково это — ощущать себя таким неопытным, нерешительным. А еще очень-очень пьяным, когда его усаживают на постель, и возвышаются рядом какое-то время, чтобы скинуть туфли. Гребаные туфли, из-за которых их чемодан чуть не разорвало. Чтобы взглянуть на Юнги, приходится запрокинуть голову. В платье он не столько физически привлекателен, сколько эмоционально открыт: Чонгук знает, что Юнги нужна его помощь, его защита. И это чувство делает его сильнее. И смелее – когда желание приникнуть губами к коже, прямо под разрезом на бедре, уже невыносимо терпеть. — Можно посмотреть? — спрашивает Чонгук поднимая в просьбе глаза. А Юнги уже не выглядит таким решительным. — Что? — Тату. — А, это… — Юнги фыркает. — С другой стороны. Чонгуку требуется некоторое время, чтобы рассмотреть рисунок почти вплотную, когда Юнги поворачивается к нему другим бедром. — Это… — Он приглядывается до рези в глазах. — Нож-бабочка?.. — В семнадцать это казалось гениальным символизмом. — Она охуенная. Юнги стыдливо закатывает глаза и удивительным образом усмехается — до странного беззаботно и добродушно. Он подталкивает Чонгука сместиться на постели, но так и остается над ним, перекинув ногу через бедра. Зрелище не для слабонервных. Точно не для Чонгука, самоконтроль которого падает до предельных значений, потому что мысленно он уже залез ладонями под эту юбку. И, видимо, выглядит он соответствующе, раз Юнги спрашивает с улыбкой в ответ на его поверхностное дыхание: — Это ты кайфуешь так или… О, Чонгук определенно кайфует. Юнги считывает это в мучительной ломке, дребезжащей в крепких мышцах и даже на кончиках пальцев. Чонгук и вправду хотел, думал и ждал; момента или мутации чувства, неважно. Волнует другое — чувствует ли он ту же неуместную тревогу от близости? Определенно, тотальное облегчение касаться друг друга вот так открыто, видеть искреннюю отдачу и делить на двоих нетерпение. Очередная изъезженная карусель краткосрочного кайфа в преддверии личностной катастрофы, но почему сейчас это так гложет заранее? Юнги ведь так влюблен в атмосферу безумия, кислотно-красных пятен под веками, гулкого сердцебиения. И ломать его может только от недостатка кайфа, никак не смущения. Но с Чонгуком почему-то все становится в разы сложнее. С надеждой, что пылкая прелюдия поможет заглушить эту навязчивую тревогу. — Можно я тебя поцелую? — спрашивает Чонгук. — По-настоящему. Недолгая заминка, и он приподнимается на руках, сокращая расстояние между лицами, а Юнги окатывает холодом и жаром одновременно. Эдакий звоночек-предупреждение, зашкаливающая эмоция. Опасность. — Пожалуйста. Он на бешеной скорости несколько раз проживает этот поцелуй у себя в голове. Потеря контроля настолько пугает, что лучший выход - это первым податься вперед. Извести медленными, глубокими поцелуями, не давая сомнениям и страху ни единого шанса. Долго, до боли хорошо и душераздирающе. Тихие, сорвавшиеся с губ звуки подскажут, как нужно, как правильно, зато после – не придется критиковать себя за слабость. В какой-то момент Чонгук отклоняется, не справляясь с дыханием. Это определенно самые восхитительные поцелуи из всех, что ему приходилось испытывать, но он предполагает, что Юнги нуждается в другом. Во всяком случае, он готов рискнуть. — Ты надумал меня дразнить? — усмехается Юнги. Чонгук мотает головой, показывая еще раз. И снова. Касается его губ мягко, едва-едва, с невероятным усилием отстраняясь, когда Юнги норовит углубить поцелуй. Невесомо касается губами ключиц, предплечий и косточек на кистях, так, что у того вся кожа покрывается мурашками. Он притягивает Юнги за талию ближе, мажет губами по шее и под подбородком. А до разума Юнги долетают страшные слова. ты прекрасный Юнги такой красивый, Юнги Юнги, Юнги, Юнги Это не отрепетированная постановка, а чистая интуиция. Чонгук растворяет в шепоте его имя, смазывает поцелуи о кожу, ни капли этого не стесняясь. Покрывает наперегонки мелкими поцелуями плечо и шею вверх к виску, а заколку бережно тянет с волос. — Постой… — распахнув глаза, Юнги перехватывает его руку. — Что такое? О, это определенно стоило обсудить раньше. До того, как Чонгук подписался на то, о чем понятия не имел. — Я… В подобное я Юнджи не впутываю, — тихо произносит Юнги. — Прости. Заколка действительно была вещью, которую Чонгук больше всего хотел снять. Увидеть, как красиво распадутся волосы, обрамив лицо. Нежно заправить прядку за ухо, если будет мешать. — Так ведь я не к Юнджи, — тихо обещает Чонгук, заглядывая в темные глаза. — Я к тебе пришел, хён. Юнги смотрит на него, будто не верит. Он произносит это в голове еще раз. И снова, на всякий случай. Проглатывает неопределимую эмоцию, свернувшуюся в горле, и решает: к черту все. Так близко друг к другу. Он почти целует воздух между ними. Пошло оно. Юнги отпускает последние сомнения с поцелуем, вовсе не таким жарким, как предыдущие, а робким и трепетным, с ладонями на щеках. И то, как Чонгук в этот момент замирает, вздрагивая в объятиях… Это то, ради чего стоило. — Покажи мне, какой ты, — торопливо выдыхает в губы Юнги, скатывая его футболку наверх. И вздыхает, рассматривая, будто впервые. — Красивый… Постель ледяная. Чонгук, опрокинутый на нее, большой и горячий, как солнце. Юнги постепенно избавляется от оков образа — движения менее плавные, голос глубокий и низкий, такой, какой есть. Без брони, без защиты, уязвимый, голый душой и открывшийся, — наконец, — настороженно наблюдает, стреляя своими невозможными глазами снизу-вверх и давая последний шанс усомниться. Ждет любого действия или знака. Но Чонгук только тянет руку провести пальцами по открытому плечу — неужели не увернется, не выпустит шипы и так запросто разрешит? А вот так? Позволит — и ему, и себе? Понимать Юнги оказывается гораздо проще, когда он подставляется под поцелуи и сладко вздыхает в губы. Какой он остро-тактильный, жадный до желания, до прикосновений. И теперь, когда они льнут друг к другу всем телом, оставляя крошечную, мучительную дистанцию, в пределах которой шепот ощущается тактильно, а воздух между телами раскаляется до обжигающего, даже этого становится мало. — Что бы ты хотел сейчас сделать? — выдыхает Юнги прямо в губы. У него самого тысячи вариантов, но довести Чонгука до точки, неважно каким образом, когда он будет просить сделать с ним что-нибудь, — чтобы Юнги это сделал, — вот то, чего хочет сам Юнги. — Все, что ты мне позволишь? И от этого его междустрочного "захочешь", взволнованного взгляда и вздоха, Юнги ломается в неясной, душераздирающей эмоции, вздыхая про себя коротеньким «спасибо». Помогает избавиться от одежды и наблюдает за реакцией тела, гладит облюбованные очертания пресса, прикусывает сухожилие его бедра. И Чонгук разведён на доверие, распакован из мягкого кокона своего нерушимого амплуа воина и защитника. Хотя именно он, Юнги, который скользит ладонями по его бокам и целует в живот — всегда просил хладнокровия, учил не сдаваться и искоренять все, что сбивает с толку и путает, стоять на смерть. Юнги можно в качестве самого дикого исключения. — Ты сильно разочаруешься, если я скажу, что девственник по части парней?.. Откровение стоит Юнги промедления, а Чонгуку — убийственной силы смущения (вслух оно еще хуже). Не то чтобы Юнги думал иначе, но он, блять, сияет. — Тоже мне проблема, — усмехается он, сдерживая улыбку. — Ты разве расстроишься, узнав, что у меня их было много? Юнги оставляет мокрый поцелуй на груди. Слова скатываются с его языка с такой преувеличенной оттяжкой, с таким смакованием, что кажутся Чонгуку недостойными его: — Какого черта ты такой классный… Его выраженная талия просто сводит Юнги с ума. Он склоняется над Чонгуком, перебираясь чуть выше, опирается на руки по обе стороны от его головы, а затем медленно опускается на бедра, слегка подаваясь вперед. Чонгук тихо стонет — и затем этот жест играет против него, потому что Юнги притирается плотнее, ведет бедрами по кругу, приоткрывая губы в самодовольной улыбке. — Ты ведь этого хотел? Он подчеркивает вопрос еще одним бесстыдным кружком бедер. Чонгук втягивает воздух, пытаясь успокоить себя, и, затаив дыхание, отвечает: — Только если ты… — и, не договорив, вздрагивает, когда благоговейный поцелуй в шею Юнги превращает в игривый укус. — Ну ты и зануда. Удержать свои бедра на месте стоит просто колоссальных усилий, и Чонгуку срочно необходимо переключиться на что-то, кроме очертаний Юнги, которые он чувствует, даже через слои ткани. — Ты когда-нибудь думал обо мне? — тихо выпаливает он, зажмурившись. — В этом смысле. Не лучший способ отвлечься, особенно учитывая ответ Юнги, шепот которого кажется громким до невыносимого: — Ты даже представить не можешь. Чонгук никогда не был поклонником грязной болтовни и прелюдий, но сейчас бы все отдал за то, чтобы Юнги довел его до пика одними словами и бедрами. — Думал, я не замечу, как ты на меня смотришь? — низко проговаривает Юнги. — Как тебя трясет от одной мысли, одной только фантазии, что ты можешь со мной сделать. Чонгук крепче зажмуривается. — Или я с тобой, — игриво добавляет Юнги, и Чонгук все-таки срывается, толкнув бедрами вверх. — Черт, — удивленно выдыхает Юнги, расплываясь в ухмылке. — Так нравится это слышать? Чонгук ломается в совсем тихом, но надрывно-трогательном звуке. — А как тебе идея, что я сам думал об этом много раз? Что представлял тебя под собой? Блять. — Может, и ты поделишься со мной? — Юнги, я... Я не уверен, что смогу. Темп его бедер замедляется, но тон голоса остается прежним: — Что именно? — Я не уверен, что у меня получится... Ты знаешь, — сдается Чонгук. — В такой роли. Он открывает глаза, чтобы посмотреть на Юнги, но тот выглядит ласковым. С заметным облегчением склоняется ниже и несколько секунд просто смотрит в глаза. — Все в порядке. Я не собираюсь делать тебе больно. Или что-то, что причинит дискомфорт. Господи, как же это неловко. — К тому же, я легко адаптируюсь. — Ты имеешь в виду... — Я имею в виду, не то чтобы я не хотел вбить тебя в матрас все эти дни, - легко говорит Юнги. — Но это требует определенной подготовки, поэтому я подумал… Может, для первого раза ты трахнешь меня? — О, боже мой. — Если, конечно, справишься со мной. Юнги насмешливо клонит голову. Выпрямляется, стягивая с себя шелковую сорочку через верх и прикрывает глаза. — Таким ты меня еще не видел, да? И это правда. Чонгук видел его сломленным, усталым, счастливым и всем остальным. И теперь он видит его таким. Открытым. — Последний раз, — обещает Чонгук, не в силах перестать разглядывать его в голубоватом лунном свете. — Просто скажи, ты уверен, что в порядке? — Уверен, — кивает Юнги. — Не спрашивай об этом. Не сейчас. Все в порядке. Юнги зажмуривается, ищет его руки, его дыхание. Притирается бедрами сильнее, позволяя чужим рукам скользить по груди и животу, сопровождая их и направляя своими. И это так тепло. Прикосновения Чонгука, его губы, его пальцы. Он как лето, которое никогда не кончается. И все же, остатки тревоги не дают Юнги выразиться на полную, скручивают в объятия стыда напополам с раздражением, особенно когда Чонгук почти невесомо касается груди. — У меня здесь нечего трогать, — холодно напоминает он. Но все же дает Чонгуку выразиться на полную, прежде чем вынести вердикт. Ведь если он сейчас накроет, сожмет в ладони несуществующую грудь, Юнги как минимум просто возьмет и… — Уверен? — спрашивает Чонгук, зажимая между пальцами твердый сосок. У Юнги выжимает весь воздух из лёгких. Чонгук так завороженно и открыто смотрит на него, — наконец, — что у Юнги ярким всплеском тянет в животе. — Черт, ты так смотришь… Чонгук обнимает его, давит ладонью между лопаток, вынуждая склониться еще ниже, так, чтобы целовать его в грудь, разминать языком чувствительные соски. — Мне нравится то, что я вижу. Он практически укладывает его на себя, сталкивается с его бедрами еще более откровенно, нетерпеливо. Юнги не использует голос, но так тяжело и рвано дышит, что звучит это лучше, чем стоны. — Блять, я задыхаюсь, — посмеивается Юнги. — Ты даже дышишь сексуально, у меня точно проблемы. Когда эта ночь закончится, как ему развидеть Юнги? Забыть, как он пахнет. Какие тяжелые у него глаза, черные и глухие, когда он смотрит из-под полуприкрытых век. Как меняется его дыхание в ответ на поцелуи в шею. Юнги отдаляется, чтобы заглянуть в глаза. Цепляет пальцами резинку его белья. — Сними это. Чонгук теряет всякую неловкость в предвкушении. Приподнимает бедра, стягивает белье, стараясь не увеличивать дистанции между ними, но откидываясь на руки, все же заливается краской. Потому что он достаточно знает Юнги, чтобы разглядеть на его лице противоположность разочарованию. — А мне нравится, что вижу я. И снова эта запутанная смесь тепла и холодности. Дерзкая улыбка, к которой Чонгук привык, но в сочетании с новой сладостью в его глазах. Юнги смещается ниже, ведет ногтями по бокам достаточно легко, чтобы не осталось следов, но достаточно глубоко, чтобы кожа загорелась огнем. — Жаль я не вижу, как ты краснеешь, это чертовски мило. На сгибе бедра Юнги неторопливо целует кожу, проводя кончиком языка и втягивая следом так, что у Чонгука выжимает весь воздух из легких. Ему не нужно много, он так долго, так сильно его хотел, что стоит Юнги сомкнуть прохладные пальцы на разгоряченной коже, как он уже теряет рассудок. Он прикасается к нему уверенно и легко, делая пару неспешных движений. Это действительно происходит — в темноте легко уловить очертания, но не подробности, и воображение играет с Чонгуком злую шутку: одно осознание, что Юнги лежит между его ног и собирается ему отсосать, заставляет тело плавится от удовольствия, не говоря об ощущении пальцев Юнги. Даже если они не видят друг друга, Чонгук уверен - Юнги так же пристально смотрит на него в ответ, когда приподнимается, чтобы под лучшим углом обхватить его горячими губами. Чонгук вздыхает так громко, что Юнги предупреждающе царапает его по бедру, опаляя увлажнившуюся кожу насмешливым вздохом. Он сразу же движется — медленно соскальзывает вниз и обратно, в меру влажный, с идеальным давлением и скоростью, на грани достаточного. В пронизывающей тело дрожи нет никакой надежды, что Чонгук продержится хотя бы пару минут, поэтому, когда Юнги берет глубже, делает глубокий вдох через нос и глотает, Чонгук вцепляется в его волосы быстрее, чем может это осмыслить. Оба замирают. Юнги все также с членом во рту. — Черт, я не хотел… — Чонгука мгновенно окатывает виной напополам со стыдом, и он отдергивает руку. — Прости меня. — Лучше было бы спросить. Но все нормально, — легко отвечает Юнги, утирая губы запястьем, и следующие его слова погружают Чонгука на три метра под воду. — Не осторожничай со мной. Я же не хрупкая девушка. Он ободряюще проводит ладонями по его груди, и Чонгук стискивает его запястья — вполсилы и с дрожью, все еще опасаясь контекста. Сила и трепет — наверное, в этом весь Чонгук. Юнги в ответ прикрывает глаза — чтобы он не решил, что Юнги нравится, когда с ним обращаются как с хрустальным. Ведь ему нравится. Очень. — Не думаю, что долго продержусь, — признается Чонгук, когда губы Юнги собираются возвратиться туда, где они смотрятся лучше всего. — Буду считать это комплиментом, — произносит Юнги, его глаза поблескивают в темноте. Он подтягивается к плечам, все еще в белье, и несколько минут они просто мажут губами по оголённой коже, продолжительными эпизодами переключаясь на порывистые глубокие поцелуи, от которых Юнги теряет последние капли терпения. Он избавляется от белья, приподнимаясь на бедрах так, чтобы члены неминуемо сталкивались, прижимается своим лбом к его, делит дыхание на двоих. Снова находит идеальное давление — его широкой ладони хватает, чтобы обхватить их обоих, — и с нажимом проводит до основания. — Я так часто представлял это, — шепчет он. — Касался себя и думал о тебе. — Черт, — выдыхает Чонгук, запрокинув голову. Это слишком — он никогда не думал о том, что Юнги кончал, черт возьми, с мыслями о нем. Представляя обратное, как Юнги прикасается к себе, думая о Чонгуке, думая именно об этом моменте, он подводит себя к кульминации еще ближе и зацикливает это в воображении. — Да, думал о тебе именно так, — произносит Юнги с улыбкой в голосе, зная, что это с ним делает. — Хотел, чтобы тебе было хорошо. Он совсем немного увеличивает темп, близкий к тому, в котором Чонгук нуждается, чтобы перестать тихо скулить от нехватки. — Я ведь так много раз доводил тебя до нервного срыва. Будет справедливо, если я, наконец, позабочусь о тебе, да? Чонгук ищет его губы, не находя сил преодолеть гордость и утвердительно кивнуть. Но Юнги мягко уклоняется, он и так все знает. Всегда все понимает. — Теперь моя очередь заботиться о тебе, хорошо? Он приподнимает его за подбородок и заглядывает в глаза, давая последний шанс усомниться. А затем уверенно целует, рассчитывая принять беспорядочную отдачу от перевозбужденного Чонгука, но у того, видимо, от природы способность затапливать нежностью и даже такую крышесносную страсть перерабатывать в любовь. Любовь?.. Юнги не знает, как иначе называются такие поцелуи. Он целует так, как ему нужно, оголяет чувства, мучительно замедляется, накрывая его руку своей, как ему нужно, и получает в награду такой надрывно-трогательный звук от Юнги, что едва не срывается. — Можно прикоснуться к тебе? — спрашивает Чонгук не своим голосом. — Черт, да. Чонгук откидывается на спину, опрокидывая на себя Юнги, и снова целует его, путая пальцы в его волосах и оглаживая спину. Выводит медленные круги на его боках, пояснице, мягко сжимает мякоть бедра. — Ты же не… — вздыхает Юнги, от ощущения широкой ладони между ягодиц. — Блять. — Что не так? — тут же взволнованно реагирует Чонгук. — Я не думал, что ты захочешь меня растянуть. Чонгук мысленно довольствуется фактом, что застал Юнги врасплох. — Не хочу, чтобы тебе было больно. Юнги останавливается в раздумьях, но не настолько фатальных, о которых успел подумать Чонгук. — Тогда… Защита, черт... Я забыл об этом. — Вообще-то я… — начинает Чонгук, путаясь в сомнениях. — Я видел выписки из больницы. Я знаю, что ты чист. Как и я. Если это на что-то влияет. Мы можем просто… — Если ты этого хочешь, — быстро отвечает Юнги, пока магия близости окончательно не растеряна. — Если ты действительно этого хочешь. Чонгук робко кивает. — Да, я… — Иди сюда. Юнги трепетно целует его, направляет, нежно гладит по волосам и шепчет слова наставления, до тех пор, пока не соскальзывает коленями по постели и не рассыпается на части. Чонгук нежен, внимателен, отвлекает его поцелуями. Он сгибает пальцы, внутри него, двигаясь как можно более плавно и медленнее, преодолевая любопытство, что будет если… — Блять, — Юнги вскидывает голову и давится воздухом, от иного проникновения и тело пронизывает крупной дрожью. — О, черт, — возбужденно вздыхает Чонгук. — Я и забыл, что там есть… Эта штука. Юнги с трудом держится на руках. — Не увлекайся, — выдыхает он, заикаясь. — Почему нет? — вскидывает бровь Чонгук, лаская заветное место, но уже без былого давления. — Я тоже не… Тоже не смогу, давай третий. — Уверен? — Блять, просто сделай это, — задыхается Юнги. Чонгук исполняет просьбу, внимательно за ним наблюдая. — Без понятия, как ты сможешь это выдержать, если честно, — озвучивает он вслух свои мысли. Юнги усмехается, глядя на него из-под полуприкрытых ресниц. — Умоляю, ты не настолько огромен… В какой-то момент Юнги отстраняется, выпрямляясь. Такой красивый, с его жарким телом, поверхностным дыханием, гибкостью. Вообразить его прикованный, отсутствующий взгляд с расширенными зрачками смерти подобно. — Верь мне, — шепчет он новообретенным «милым голоском для Чонгука». — Будет приятно. Чонгук старается уловить мельчайшие ощущения в невозможности запомнить момент визуально. Наверняка он смотрит на Юнги с широко раскрытыми глазами, чтобы наблюдать, чувствовать, как тот устраивается на его бедрах, а затем божественно медленно опускается на него. Небольшая пауза чтобы привыкнуть требуется обоим, прежде чем Юнги плавно и очень медленно приподнимается, чтобы тут же опуститься обратно, а Чонгук перестал думать о чем-либо, кроме него — кроме того, как хорошо Юнги выглядит, и как хорошо заставляет его себя чувствовать. — Умоляю, не останавливайся, — тихо роняет Чонгук. Юнги удовлетворенно мычит и перемещает одну его ладонь, прижимая к нижней части живота. И то движение, что Чонгук под ней чувствует, заставляет его низко простонать. Юнги ухмыляется в ответ и вздрагивает от прикосновения пальцев к своему члену. Легкого, уверенного, как будто Чонгук делал с ним это много-много раз. Но это впервые. И Чонгуку до нехватки воздуха, до сжимающей ребра тоски, хочется знать, что Юнги не думает в этот момент ни о ком, кроме него. Что это не исцеляющий, мать его, секс. И что Юнги не поэтому прикрывает глаза и не смотрит на него, не поэтому шепчет безличные реплики, впиваясь ногтями в бедро, не поэтому... — Сожми сильнее, Чонгук-и… Имя смазывается в слиянии низких звуков, но перепутать нельзя. Явно уж не «Хосок», не даже банальное "Боже". Чонгук. Чонгук-и. Юнги, задыхаясь, посмеивается в ответ на смену на еще более вялые движения. — Все-таки решил меня подразнить? — интересуется он. Чонгук мотает головой, подзабыв, что в темноте Юнги не видит его. Да и просто не знает, как выразить, насколько для него важно, чтобы он не думал о ком-то другом, как важно, чтобы Юнги было с ним хорошо, доверительно… Чтобы для него это тоже было важно. — Хотя, не то, чтобы я против... Последние слоги Юнги растягивает, жадно хватая ртом воздух. Он загнанно матерится, когда Чонгук все-таки сжимает его крепче, двигаясь одновременно на нем и в его руке. Он запрокидывает голову, приоткрыв рот, и когда Чонгук тянется за поцелуем, его губы ледяные. Очевидно, что Юнги точно знает, что делает. Он тут же подхватывает ритм, и Чонгук сосредотачивает всё своё внимание на том, чтобы, приподнимая бедра, вбиваться до идеального плавно, избегая шума и при этом каждый раз входя до самого конца, до ощущения, что они одно целое. Чонгук близко, чертовски близко, благодаря тому, как Юнги потрясающе умело сжимается и двигается быстрее. — Юнги, — предупреждает он, пытаясь мягко его оттолкнуть, но тот только отводит его руки, впивается в них, прижимая к кровати, наклоняясь и двигаясь резче и глубже, шепотом прося: — Сделай это, возьми все, что хочешь. Неужели он хочет… Юнги хочет..? Чонгук протестующе стонет, уткнувшись ему в ключицу. Тело вот-вот рассыплется — он с трудом держится на локте, притянув его к себе. Юнги тоже устал, что не ускользает от внимания – его колени мелко дрожат и срывается ритм, поэтому Чонгук подхватывает его за талию и переворачивает их, укладывая Юнги на другую часть постели, - еще холодную, - и оказывается сверху. — Нет, только не так... — на выдохе просит Юнги. — Не так... Видеть его, смотреть на него, Юнги не выдержит, нет, нет, нет. Но когда Чонгук толкается по-великолепному плавно, внимательно за ним наблюдая, Юнги зажмуривается, как от боли. — Все нормально? — тут же реагирует Чонгук. Юнги почти в панике. Если откроет глаза — это конец. — Нормально. — Юнги… — Еще, — упрямо произносит Юнги, приподнимая бедра навстречу. Но Чонгук пытается собраться на пару секунд: — Эй… Это ведь я, все в порядке. С тобой все в порядке. Он не уверен, что имеет право на это, но все же тянется к его щеке, чтобы еще раз сказать, прикоснувшись: "Это я. Со мной ты всегда будешь в порядке". Сердце падает вниз, от того, что Юнги, кажется, всхлипывает. Обхватывает руками, привлекая к себе в тесные объятия. — Я знаю, я доверяю тебе. Возьми от меня все, — влажно шепчет Юнги, крепко прижавшись к изгибу шеи мокрой щекой, только бы Чонгук не видел его сейчас. — Возьми все, что нужно... И он совсем не ожидает, что Чонгук проскользит ладонью по его шее к затылку, чтобы приподнять его, притянуть ближе и целовать так сладко, как Юнги даже представить не мог. — Юнги, Юнги, Юнги… Как он мог это допустить? Он ведь только и умеет, что паразитировать и поражать. — Я доверяю тебе, — шепчет Юнги в губы как мантру. — Я доверяю тебе, возьми все от меня… Они оба задыхаются друг другу в распахнутые губы, оба правильно считывают порыв, и Юнги притягивает Чонгука к себе, не ожидая что тот ворвется в его рот языком - мокро и глубоко, от накрывшей волны удовольствия. Юнги хнычет и открывает для него рот, и они целуются, целуются, целуются… И этот момент восхитителен. Тело на миг теряет вес и положение в пространстве, будто объятое теплой ватой. И неизвестно, сколько проходит времени, прежде чем ощущается чужое тепло, первая волна жара и понимание, что единственные звуки в темной спальне доносятся от соприкосновения их губ, снова и снова. И теперь, когда магия рассеялась, они не знают, что делать. Что дозволено теперь? Больше всего на свете Чонгук хочет заключить Юнги в объятия и так и уснуть. И просто невыносимо отстраняться, приземляться на охладившиеся простыни рядом. Слышать, как Юнги рвано дышит, шмыгая носом. Смутившись, Чонгук решает для себя, что не замечает, спрашивает обессиленно, с надеждой на "нет": — Мне уйти? Дыхание обоих эхом гуляет по комнате. Юнги отвечает не сразу. Глотает слезы и шепчет практически одними губами: — Можешь остаться. Чонгук с облегчением выдыхает слабеньким "спасибо". Впервые в жизни ему кажется, что, закрывая глаза, он рискует. *** Если хотя бы половина из вчерашнего Чонгуку не приснилась, то следует как можно скорее прояснить: надо ли просить Чимина об услуге порезать его на порционные кусочки и скормить поросятам, или есть шанс, что ничего фатального не случилось. Часы на низеньком комоде показывают половину десятого. Юнги рядом нет. Как и одежды Чонгука. Утро позднее (для деревенских - уже вообще обед), а потому знойное, душное, и с самым тяжелым вздохом Чонгук выбирается из постели, абсолютно не представляя, чем обернется вчерашнее. Голова умирает с похмелья, зато тело блядски поет. Футболку с натурально рваными джинсами приходится занять из шкафа Намджуна - отправиться на поиски своей одежды, завернутым в простыню, Чонгук не решается. Сонный и взъерошенный, он распахивает ставни. Набирает из бочки во дворике воды в ладошки и энергично плескает в лицо. Сразу становится легче. В идеале, конечно, помыться, но что толку наводить марафет, если, пока Чонгук спал, Юнги уже тысячу раз для себя все обдумал и решил. В огороде только двое ковыряются на грядках, цветастая юбка бабули видна даже издалека. Никого кроме нее и Джина, - уже при параде, с лопатой и в шляпе, - не видать. — Доброе утро, — сипит Чонгук. — Доброе, — усмехается хозяйка. Кто знает, о чем они с Сокджином догадываются по его лицу и истоптанной грядке возле крыльца, но своим вопросом Чонгук их консперологические теории подтверждает. — А где… Теоретически, Юнги легко мог свинтить в Сеул и оставить Чонгука в качестве подарка для бабули, как раба. Даже очень в его стиле. — Юнджи? — догадывается она. — Она в магазин ушла, за продуктами. Главное, чтобы не к реке топиться пошел, господи. Чонгук растерянно озирается, похлопывая себя по карманам. Забегает обратно в дом, за телефоном, но находит под подушкой не свой, а Юнги. И где здесь у них, черт возьми, магазин?.. — Нуна? — Что. — Здесь на пачке написано «тридцать процентов бесплатно». — И что? — Могу я откусить тридцать процентов, а остальное не оплачивать? Юнги смотрит на Тэхена, как на умного. Очень старается. Он же у них гений только в сложном, в простом - разжевывай как первокласснику. — Нет, не можешь, — выходит все-таки резче, чем он рассчитывает. А с другой стороны – ну разве Юнги жалко? Для Тэхена-то. Вздохнув и потрепав извинительно по макушке, Юнги кладет три шоколадных батончика на прилавок кассы. Пикает карточкой и вручает довольному Тэхену пакет, сигареты прибрав себе в карман. Чонгук, тем временем, собравшись с духом отправляется за Юнги, но распахнув ставни, видит, что он уже одной ногой дома. Буквально. Оба замирают на месте и смотрят друг на друга, как идиоты, пока кто-то не толкает Чонгука в спину: — Посторонись, у меня чан с кипятком! — Д-да, простите, — бормочет Чонгук, отшатнувшись, но с Юнги взгляда не сводит. Высматривает, не обидел ли, не напугал, не лишился того немногого, что было — что он еще мог сделать? Юнги прячет глаза и легонько бьет ладонью по перилам. — Пиво кончилось, — докладывает он низко и тихо, блуждая глазами. — Привезут только во вторник. Нет, Юнги не особо отягощен стыдливостью, он скорее "как я мог" к себе самому: и не "как я мог поддаться желанию" а "как я допустил такие вот щенячьи глаза и вот-вот грозящееся выпрыгнуть в руки чонгуковское сердце". — Ясно, — чрезмерно кивает Чонгук. — Я пройду? — Конечно. Чонгук облегченно выдыхает: тон их отношений, к счастью, не меняется — это слова, которые он мог получить в любой другой день. И все же, «будто ничего не было» на этот раз терпит сбой. Держится Юнги весьма напряженно, пристраиваясь возле открытого окна и наблюдая за Тэхеном. Мелкий, приземлившись за столик во дворе, укладывается лицом в локоть и вздыхает, и что-то в этом предсмертном издыхании есть такое… В пятьдесят на пятьдесят то очень сообразительных, то недоразвитых мозгах Тэхёна мелькает новая мысль. И, наверное, их с Чонгуком взаимоотношения из разряда сложных, раз он благоразумно изрекает: — Рано или поздно все хорошее кончается. А может, это он про шоколадку. Может, Чонгук просто на своем зациклился. — Завтра домой? — тихонько напоминает он. Юнги, глядя на то ли мертвую осу, то ли муху, лежащую между ставней и покачивающуюся на старой паутине, равнодушно кивает. Черт пойми, что это может значить. — Что купили? Юнги его методы «прощупывания» знает наизусть, но все равно подыгрывает, не огрызаясь: — Конфеты. И сигареты. А вот это, наверное, что-то значит. Но пока что о переезде ни слова. Возможно, пиршества у поросят не предвидится. Чонгук уже собирается сгенерировать очередной нелепый вопрос, как Юнги вдруг хмурится, отвлекаясь на что-то на улице. — Ты что, говорить разучился, заика убогий? — долетает до них в открытое окно. Тэхена за столиком нет. Юнги опираясь о подоконник, наклоняется посмотреть, что там ниже по улице, возле дома Сокджина. Разглядев, чертыхается себе под нос, и выбегает из дома, слетая вниз по ступенькам. — Юнги! — бросает в след Чонгук, пытаясь в инотации замаскировать «полегче» и «помни, это дети». Но даже не надеется, что это сработает. Это не работает. — А ну-ка повтори, — гремит Юнги, преодолев лестницу. Пацан возле Тэхена дергается. Оглядывает Юнги снизу-вверх. Думает, показалось. Видно, как он спешит придумать какую-нибудь блестящую реплику на выход, но ничего не придумывается. — Это че, нуна твоя что ли? — спрашивает. Остальные задавленно гогочут, как-то неубедительно его подбадривая. Тэхен, проявляя зачатки мозгов, пятится за спину Юнги. «Нуна» цокает языком и поощрительно клонит голову. — Угадал. Чонгук и сам не ожидает – глядит во все глаза, когда он рывком ухватывает бритого под ноль выродка за загривок, разворачивает и пригибает его к земле, как щенка. Ах, молодость, уличные стычки и нравоучительно побитые носы. — Ну давай, баобаб, покажи мне свои финты и пируэты. А я посмотрю. — Да кто ты..! Блин! Пацан пытается вырваться, но чуть ли не здоровается носом с асфальтом, оборонительно выставив вперед руки. — Найдите себе другие развлечения. Не знаю, наловите лягушек, навставляйте им в жопу соломинок. — Это парни в платьях так развлекаются? — Лучше бы тебе не знать, как они развлекаются. Таким же рывком Юнги его отпускает, и парнишка отшатывается, расставив ноги и ухватившись за шею. Судя по глазам, в голове у него такой запас отборной деревенской матершины, какая Юнги и не снилась. Оглядев каждого, Юнги призывным жестом протягивает лысому ладонь. — Давай сюда. Парнишка не двигается. — Давай, — повторяет Юнги. Никакой реакции. Юнги из последнего терпения вздыхает. — Шоколад давай. К Чонгуку и Тэхену, на порядочное расстояние ретировавшемуся, Юнги возвращается не в лучшем расположении духа. — Говорила же, не друзья они тебе, — гремит Юнги, надвигаясь на Тэхена. — Нахера ты к ним сунулся? — Я… — Ты, — передразнивает Юнги. — …Я хотел с ними по-честному, поделиться. — Вот так сюрприз, не такие они и честные оказались, — сквозь зубы цедит Юнги. Тэхен — он как больная совесть над душой, но без морализаторства. Такая совесть не крутит мозги занудными нравоучениями, а бьет веслом по лицу, не ожидая прощения за дерзость. Совесть опускает голову, шмыгает носом, разочарованная то ли в мире, то ли сама в себе, и будто говорит: раз приютил — получай по полной программе реальную картину жестокости и насилия. Не хочешь смотреть на бесконечные изощренные картины мирской несправедливости? А придется. — Да-а, — прискорбно тянет Чонгук. — Теперь-то тебя здесь точно полюбят. — Уж теперь любись они все в жопу, — бросает Юнги, обойдя их и направляясь к дому. — Тэ, а ты быстро друзей заводишь, — укладывает Чонгук Тэхену руку на плечо. — Скажи, а что еще Юнджи обычно не разрешает? — Кофе, — булькает Тэхен, глотая слезы. Юнги, скрепя сердце, закатывает глаза. — Ну это как-то мелко, — разочаровывается Чонгук. — Давай, может, постреляем? Или продуктовый ограбим через дорогу? — На диких уток на речке хочу посмотреть… — На уток? А магазин ограбить не хочешь? — Чонгук тычет Тэхена в бок, заставляя дибильно хихикать и дуть пузыри из соплей. — Не хочу, а-ай! — Там же куча бабла, — не верит Чонгук. — Эх, ладно. Пошли, уток поглядим. Юнги оборачивается, чтобы посмотреть им вслед. После встряски по привычке шарит в кармане ветровки, нащупывая долгожданную пачку и зажигалку - буквы на ней почти стерлись. Он пробует прикурить трясущейся рукой, но искры бьют вхолостую. Может, в этом и счастье — найти своих и успокоиться?.. Грубый чиркающий звук. И еще раз. И еще. Пламени больше нет. *** Запах дома вызывает смешанные чувства. В апартаментах в их отсутствие никто не убирался, спертый воздух и случайные вещи на случайных местах будто законсервировали то время, когда все было иначе. Прежние жильцы, по возвращению, вторгаются в эту устаревшую атмосферу, как гости из будущего — заранее зная, что что-то здесь фундаментально изменится. Последний чемодан вкатывается в прихожую, спотыкаясь, и всю нервозность в итоге закупоривает хлопок двери. Жильцы также в тишине разуваются, прячут в шкаф верхнюю одежду и разбредаются по комнатам. Парочка никчемных вопросов, вроде того, кто из них голоден и насколько, чтобы не есть в одиночку. Переодевания, кому-то сообщения и проверка почты. И, наконец, неловкость. Густая, нервная тишина. Засланец из будущего номер один подсаживается на диван ко второму. «Пора» — знаменует вздохом и взглядом, и… Ну нет, нахрен. Юнги реально протягивает ему их ключи. И говорит: — Ты можешь жить здесь сколько понадобится. Приехали, блять. Чонгук косится на связку брелока с неописуемым презрением и возвращает взгляд к телевизору. — А ты? Съезжаешь? Юнги выглядит спокойным — усталым, немного смущенным, но смирившимся, и в его глазах Чонгук читает тихую, печальную искренность. — Послушай. Я человек, который сделал своим хлебом насущным убийство других людей. И я согласен, что образ жизни может быть разным, как и их убеждения... — И когда приступаем? Теперь Юнги смотрит на него почти с жалостью. — Чонгук… — Если хочешь жить отдельно, живи, — пожимает Чонгук плечом. — Но работа здесь не при чем. — Дело не в неприязни, — хмурится Юнги. — Ты не слушаешь… Чонгук поворачивает голову, и они встречаются взглядами. Это так похоже на то, что Чонгук сам говорил ему пару дней назад в пьяном бреду, что впору рассмеяться обоим. — Я беспокоюсь не о себе, — тихо проговаривает Юнги. — Меня не волнует, что еще со мной могут сделать. Единственное, что могло бы навредить мне сейчас — это ты. Я боюсь за тебя. У Чонгука заходится сердце. Снова ему хочется на Юнги накричать, но он держится. — Поэтому, серьезно, я справлюсь, — добавляет Юнги. — Можем просто забыть, так будет лучше. — Кому лучше? — бросает Чонгук довольно резко. — Тебе, — тихонько предполагает Юнги. — Не знаю. — А ты разве хотел бы? — Что? — Забыть. Если верить лицу Юнги, то он либо испытывает тотальное облегчение, либо его вот-вот стошнит. Едва зайдя сюда, он понял, что больше всего на свете хочет задернуть занавески и нырнуть на диван, вдруг показавшимся самым желанным местом на свете, – слежавшаяся подушка и плед Чонгука, съехавшая на нем простыня, — все как всегда. Но об этом было приятно думать, как об островке безопасности, на котором они мирно существовали вдвоем, и не было этих дурацких сомнений и убеждений «как лучше». Юнги смотрит на Чонгука еще пару секунд, а потом поднимается и говорит: — Кое-что, на самом деле, хотела бы. Сердце у Чонгука ухает вниз. Но Юнги чем-то гремит в ящиках ванной и возвращается с ножницами в руке, которые вкладывает Чонгуку в ладонь. — Я не понимаю, — понимает Чонгук. — Если ты не против, лучше сейчас. Пока я не передумала. Не передумал. — Чтоб меня, ты серьезно? — Чонгук, — умоляет Юнги. — Л-ладно-ладно, я… — подрывается он с дивана. — Я расчищу место на кухне. В тишине Чонгук стирает с его лица тушь, подводку, карандаш — все то, что помогало Юнджи существовать. Оба чувствуют, что говорить сейчас нельзя, и между ними повисает настолько глубокая многозначащая тишина, что, кажется, если Чонгук уронит хоть слово, Юнги тут же сбежит. Или кинется защищать. Поэтому Чонгук ничего не говорит, только тянет пальцами немного за кончики прядей, выравнивая, и сводит лезвия. Его причастность, холодная и решительная, отзывается чем-то интимным настолько, что Юнги кажется, это он сам с собой делает — Чонгук бережный настолько, что даже не осязаемый. С закрытыми глазами вообще кажется, что все прикосновения лишь мерещатся. Юнги больше слышит, чем чувствует: чи-и-ирк — и темные локоны запавшие за ворот футболки неприятно колются, в последний раз коснувшись плеча. И горячие ладони, что на эти плечи опускаются, терпеливо ожидая, когда Юнги откроет глаза. — Готово. Посмотрев на себя в протянутое зеркало, Юнги ничего не говорит — только выдыхает тяжело и протяжно нарочитым спокойствием. А Чонгук, осторожно переступая пыльные клочья волос, говорит классное: — Это ты. И спрашивает через неизвестно сколько: — Как себя чувствуешь? Юнги мелко дрожит и мотает головой, пряча глаза, хотя смотреть на себя неожиданно хочется. Любопытно, страшно, но... Правильно? Вот только Чонгук позади такой до смешного растерянный, понятия не имея, как от него теперь отделаться. Ведь долги надо гасить, а ложиться под рехнувшегося мужика... Юнги заходится учащенным дыханием, но воздуха словно только меньше. Чонгук слегка давит на плечи, заметив. Боже, вот уж кому есть, о чем пожалеть. — Выглядишь охрененно. Хотя, после меня парикмахера посетить все же придется… Они встречаются глазами. — Но ты все равно очень красивый. У Юнги спирает дыхание неопределенным звуком. — Правда, — плечи сжимают сильнее. Чонгук дует Юнги на затылок, необычным способом приглаживая торчащий на затылке вихор. Из Юнги вырывается какой-то сдавленный звук. — Пиздец, — только и говорит он. — Никакой не пиздец. Еще долго Чонгук рассматривает его волосы и пару раз подкрадывается с ножницами отрезать пропущенную длинную прядь. А Юнги все ждет, когда он обо всем пожалеет, схватит ключи и выставит его прочь, или хотя бы приблизится к подобному решению, но с наступлением ночи Чонгук только подсаживается сзади на диван и прижимает Юнги спиной к себе, отрезая пути к отступлению и вдыхая шампунь с его влажных волос — невозможно мягких после стрижки. — Проблема в том, — произносит Юнги на разгоне размышлений, послушно уставившись на экран. — Что ты сам не знаешь, о чем просишь. — А о чем таком я прошу? У Юнги не находится для себя всеобъемлющих слов. — Я ведь все еще моральный инвалид. С целым шкафом косметики и женских шмоток, паршивым характером и целым обозом вредных привычек и травм... Я понимаю, тебе интересно, тебе необычно... Но есть вещи, о существовании которых даже не подозреваешь, пока наблюдаешь издалека, — продолжает Юнги многозначительно. Чонгук недолго молчит, обдумывая услышанное. — Кажется... — кажется до него дошло. — Кажется ничего нового я не узнал только что. Поэтому, если позитивного тебе добавить нечего, перестань пытаться меня образумить. Они засиживаются до глубокой ночи, толком не разговаривая, и когда Чонгук начинает клевать носом, Юнги выключает телевизор, укладывает его на подушку и тихонько пристраивается рядом, сминая окурок о крышку жестяной банки. — Откуда мне знать, что ты не сбежишь утром? — бормочет Чонгук в потолок. Юнги теребит завязки на его футболке и пожимает плечом. — Всегда есть вариант меня связать. Чонгук прыскает смехом. Какое-то время они лежат, не проронив ни слова. Свет вывески на многоэтажке напротив бьет Юнги прямо в глаза. Вечеринка в заведении внизу все не утихает, и вдалеке приглушенно пульсирует омерзительно-знакомая, навязчивая полицейская сирена. — Я буду здесь утром, — серьезно говорит Юнги, когда по дыханию понимает, что Чонгук пока тоже не спит. — Приготовишь мне свой вкусный омлет с наггетсами. И будем тупить в телевизор до самого обеда. — А потом? — хриплым шепотом отзывается Чонгук. Юнги укладывает голову ему на грудь и накрывает пледом обоих. — Да какая разница. В изгибе его шеи Юнги находит спасительную темноту. — Засыпай со мной.