hey, killer!

— Черт, — пыхтит Юнги, в который раз седлая чемодан. — Черт! Сука... — Можешь переложить обувь ко мне, — вздыхает Чонгук и приземляется на диван, протягивая банку колы в утешение. Потуги впихнуть невпихуемое заканчиваются нервотрепкой для всех: Юнги — одетый, накрашенный и уложенный волосок к волоску, теперь дышит, как после кросса, злится и проклинает всё, включая долгожданную поездку, норовя сломать их единственный чемодан. — Всегда ведь умещалось, — упрямо твердит он, потроша чемодан заново. — Ненавижу, когда несколько сумок. — Переложи ко мне, — уже воет Чонгук. Неравный бой длится еще пару минут, пока Юнги не падает ничком на ковер, молча протягивая напарнику лакированные туфли в обмен на колу. «Без них совсем никак?» — смотрит Чонгук. Он, конечно, не эксперт, но ведь там, куда они едут, туфли Юнги вряд ли наденет? Когда маленький чемодан, наконец, торжественно выкатывается к двери, он спрашивает: — Теперь все? Точно? — Не заставляй меня что-нибудь вспомнить, — посмеивается Юнги. — Я его не открою. После суматошных утренних сборов впервые становится тихо. С цепким взглядом из комнаты в комнату Юнги уже не мечется, только медленно оглядывается вокруг с какой-то плохо скрываемой тоской. Будто навсегда уезжают. — Отпуск, — хмыкает он. — Прямо как у нормальных людей, а? Чонгук согласно кривится - что-то из разряда вон, даже как-то не по себе. Сразу вспоминается редкий момент, когда случилось без последствий и при всех Юнги неприлично приобнять, или подоткнуть одеяло, когда он спит и не сможет возразить. Или, как на разгоне от стыда и злобы на себя, Чонгук сам чувствует свой взгляд на Юнги — когда тот смеется или искренне чему-то удивляется (особенно если это «что-то» сделал Чонгук), и в его собственном взгляде в этот момент есть что-то сродни восхищению. Пресловуто «принимать» Юнги – уже не приходится. Теперь ему любопытно. Как отгадывать загадки. Жалобный голос рассудка твердит, что для таких загадок Чонгук туповат, что надо бы эту тягу перебороть - оставить в прошлом все бессонные ночи, что он провел с Юнги, рвал душу, бескорыстно заботясь и оставаясь рядом, но никогда так близко, как хотелось бы. А потом, как по звоночку, появляется Чимин. Чтобы зациклить метания Чонгука заново, чтобы он подумал: «а ну-ка стоп» и челюсти заныли от того, как слащаво Чимин стелется перед Юнги, будто телохранитель-шкаф-Чонгук действительно не более, чем мебель. Бесполезный элемент интерьера. — Привет. Для Юнги тон Чимина рассчитан по нотам. Руки жеманненько попрятаны по карманам. — Я приехал пораньше, подумал, может, нужно заехать в магазин по пути. Стоя к нему спиной, Чонгук закатывает глаза. Он на полных правах мог бы предположить нечто подобное, но все же. — О, — благодарно оживляется Юнги. — Отлично. Очень нужно. Мы сейчас спустимся. И хлопает себя по джинсам скинни. Чимин какое-то время еще мнется на пороге. — Окей, я… Пока погружу вещи. — Стой. Повернись, — останавливает Юнги. — Да не ссы, повернись. У тебя ярлычок вылез. Их с Юнги копошение толкает Чонгука куда-нибудь сбежать, но, — достижение, — он даже не оборачивается. Ведь это далеко не та близость, от которой хочется, в припадке ревности, замочить оба действующих лица. Они просто разговаривают. — Готово. Секунду, — мечется Юнги, обходя по кругу диван, как будто совершая напоследок какой-то ритуал. — Чонгук, ты мои туфли взял? На Чимина на мгновение жалко смотреть. Чонгук и не смотрит, он смотрит только на Юнги. — Да, я… Они здесь, — и чрезмерно кивает, показательно похлопывая по сумке на плече. — Поедешь с нами в магазин? — Разумеется. И на этот раз удостаивает Чимина взглядом победителя. Да и хрена с два Чон их оставит вдвоем. Нестабильного, податливого сейчас Юнги вместе с Чимином, которого жалко не меньше, но… — Хорошо, — кивает ему Юнги. — Ты прелесть, — говорит он Чимину. Он прелесть. Чимин прелесть. Сука. Зачем они пялятся друг на друга, поочередно катая тележку попятам за Юнги — вряд ли кому догадаться. Ведь главная фишка в том, что Чонгук и Чимин не влюблены друг в друга. Вся сила страсти — и его, и Чимина — направлена на другой объект. Юнги. Юнги, стоящего в отдалении, в отделе бытовой химии, в муках выбора между двумя освежителями. Юнги, ни в кого из них не влюбленного. И Чонгук готов вынести эту его невлюбленность, лишь бы быть уверенным: она распространяется и на Чимина тоже. На обратном пути тот галантно распахивает перед Юнги переднюю дверцу, и по закону подлости им снова достаются сдвоенные билеты в один ряд, Чонгуку же приходится довольствоваться галеркой. Минус третий этаж парковки под офисом как обычно пуст. Они меняют автомобиль на неброский, но поприличнее, чем новое чиминовское корыто. Под чопорную болтовню Намджуна, Чонгук краем глаза видит, как Чимин с Тэхеном уже жмутся к Юнги на заднем сидении. Это так по-детски и тупо — чувствовать обиду и раздражение. Мало того, что коленки врезаются в бардачок (позади длинноногий Тэхен ), еще и ремень поддается раза с четвертого. Наверняка ауру конченого лузера принимает за столкновение в лобовую. Намджун за рулем подозрительно беспечный, наверное в преддверии отпуска: — Ничего сверхъестественного, — болтает он. — Опасности никакой, разве что в коровью лепеху вляпаться, и думать не мешает. Подумать-то есть о чем, а? Думать — этого Чонгуку хотелось меньше всего. Собственно, на что он смеет рассчитывать? Что между ним с Юнги может произойти? Неловкая дрочка друг другу или, если мистически повезет, перепих в затхлом коровнике? Ладно, Чонгук смирился: объектом вожделения Юнги ему не быть никогда, но ведь это не исключает возможности невинного, по-дружески утонченного совокупления? Возможно, уже сегодня ночью, если он переживет соджу на пустой желудок и песни Тэхена в «Мицубиси Талант». — Далеко-далеко-далеко пасутся кооооооооооо! А ведь не пройдено и полпути. Чонгук давит лбом помутневшее стекло. — Козы..? — на грани сна мычит Юнги у младшего на плече. — Нееет, не козы! Далеко-далеко-далеко… На повороте Юнги отваливается на плечо Чимина — новая подушка презренно смотрит на Чонгука в отражении зеркала и льнет щекой к темным волосам. «Сука» — прищуривается Чонгук. Кривит саркастическую рожицу умиления и отворачивается пялиться на невспаханные, едва зеленеющие поля. Миновав бесчисленные сплетения трасс и мостов, они съезжают по извилистому серпантину, к низине. Там у подножия гор ютятся приземистые дома по обе стороны от ручья. Приближаясь к деревне, Чонгук видит больше хлевов, чем за много лет, может за всю жизнь. Все одинаковое — в каждом по парочке коров или овец, кучка домашних птиц клюют траву возле дома. Проселочные дороги почти пусты. Дома за каменными, глиняными заборами разбросаны по равнине, как фишечки в «монополии». Тут тихо, свободно — Чонгук такого даже не ожидал. Редкий человек на пути обязательно проводит пристальным взглядом, с непривычки даже не по себе. И каждый раз, когда Намджун притормаживает, Чонгук с ужасом думает на очередной ветхий ханок — «боже, вот этот?». Но когда видит открытые ставни старого, но благородно выкрашенного дома на холме, и свисающие сушиться одеяла, он вынужден признать, что испытывает облегчение. — Боже мой, ох, — выдыхает низенькая бабуля, сгребая юбку, чтобы спуститься с высоких ступеней и обнять всех по очереди. Удивительно, как сильно Намджун похож на нее. Чонгук, в отдалении, вежливо раскланивается и представляется, когда до него доходит очередь. К ханоку ведет пологая, выдолбленная землистыми порогами лестница: в сумме около дюжины ступенек. Если исключить фантазии об огромном эскалаторе, все вещи им приходится нести на руках — другого способа затащить сюда что-либо просто не существует. — Дай, — геройствует Чонгук, отбирая чемодан и терминаторскими шагами карабкаясь наверх. Ох, чувствует он, что в режиме навьюченного осла не в последний раз так корячится. Когда оборачивается — Юнги уже в образе: потряхивает кистью в воздухе и морщится от тяжести, мгновенно преображаясь для хозяйки. Дом с виду простая прямоугольная коробка с такой же прямоугольной дырой-двориком в центре, где сразу становится неприятно тесно, когда все они набиваются внутрь. Чонгук, споткнувшись, ловит на руки пару ржавых велосипедов, кривя неловкую улыбку. Гостевых спален в доме только две — друг напротив друга, а между ними что-то вроде гостиной и кухни. Место для сна традиционно на полу. Чонгук тоскливо подпинывает рулон из матраса, расстилая постель и попутно себя уговаривая, что все это терпеть ему не просто так. Все только ради Юнги. Ближайший к ним соседский дом ниже по улице. Начиная спуск по ступенькам, можно рассмотреть убожество его домохозяйства через окно банной комнаты. Ванная завешена трусиками и пеленками, шланг для прочистки труб брошен на пол. На заднем дворе установлено напоминающее висельницу сооружение, к которому крепится баскетбольное кольцо. Детей нигде не видно, но земля вокруг дома вытоптана до твердости кирпича, а из растительности живы только общипанные кустарники. Выгрузив последние сумки, Чонгук, присмотревшись, замечает там человека. Оперевшись на грабли, тот внимательно их рассматривает. «Чего вам?» — неприветливо смотрит Чонгук в ответ, как на уличных зевак. Но заметно теряется, когда тот поднимает руку в приветствии. Юнги, проследив его взгляд, усмехается. — Я сейчас. — Какие люди, без охраны, — Юнги минует каменную изгородь, щурясь от солнца. — Ты стал еще выше, что ли? Улыбнуться дается легко. Впервые за долгое время — будто гора с плеч. Сокджин, приподнимая запястьем полы соломенной шляпы, усмехается: — Теперь будет не так легко бросить меня в реку. Возмужавший, он еще больше напоминает модель из какой-нибудь социальной рекламы, в антураж вписывающуюся скорее экзотично, чем нелепо. «Чистоплотное создание с улыбкой чеширского кота пашет огород и ездит на грязной машине» — какой-то такой сорт извращения. — Так и знала, что развлекаться вы не научились, — улыбается Юнги. А вот губы Сокджина невольно дергаются. Наверное, отвык от того, как Юнги о себе говорит. — Не рад меня видеть? — Обижаешь, — искренне отвечает Сокджин. — Вы для всей деревни событие. Тем более, кого-то новенького с собой привезли. Юнги не обязательно оборачиваться, чтобы понять, о ком речь. — Это мой, вроде… — он стыдливо закатывает глаза. — Телохранитель. — О-ля-ля... Чимин-таки облажался? — На все сто. Они оба смеются. — Здесь как будто ничего не изменилось, — вслух размышляет Юнги. — Но чувство уже совсем не то. Сокджин пожимает плечом, берется за грабли. — За городом время течет по-другому. — Нет, я не о том. Я имела в виду… Даже город до вас не добрался. Как будто еще пара десятков лет и все вернется в первоначальный вид. И будут только река, горы и безжизненная пустыня. Сокджин грустно ему улыбается. — По стране тысячи таких деревень, и всем на них насрать. Много лет назад, еще до того, как Намджун из неприметного соседского мальчика превратился в местную знаменитость и гордость деревни, они часто приезжали сюда. А теперь такие поездки — роскошь. И расслабиться что-то внутри так и просится. — Не хочешь продолжить дискуссию о социальном неравенстве за пивом, вечером? — Для тебя, Юнги, моя калиточка всегда открыта. Надо будет — заходи. Калитка и правда приглашающая — петли сорваны с незапамятных времен. А вот «бункер» сменил цвет на безвкусно-зеленый и, надо отдать должное, даже любопытства не вызывает. Та же логика, что у Юнги в гардеробе. Хромированная лестница вьется глубоко под землю, качается от нестройного шага. От характерного запаха и влажности на нёбе оседает горький привкус жженого пластика. — О, — гудит эхом Юнги, оглядывая подвал. — Процветает. Четыре, пять… Шесть рядов конопляных кустиков тянутся сочными листочками к ненастоящему солнцу — ультрафиолетовые лампы натужно гудят. — А ты как думал, — гордится Сокджин. — Мне бы чего полегче, — признается Юнги. — Так, дунуть, ребят расслабить. Сокджин не то одобряет, не то стыдит, но из соседнего помещения с улыбкой приносит уже готовенькое, расфасованное. — Тут граммов пятьдесят, — хвалится он. — Оттопыритесь по полной. В первый же вечер Чонгук функционирует с трудом. Юнги обещал отдохнуть от женских шмоток хотя бы здесь, но, видимо, ради хозяйки дома (не ради же Чонгука, в самом деле) к ужину выходит в, мать его, шелковом комплекте. Потихоньку Чонгук закипает, и остается лишь надеяться, что это не от него слышится тихий свист, когда Юнги гладит себя по бедру кисточкой накидки, привалившись к плоскому, узкому серванту. Однако смущен только Чонгук. Это у него в голове порно-бардак, у всех вокруг все спокойно. Чимин, проходя мимо, улыбается с искренним комплиментом: — Тебе идет. — Спасибо, — улыбается в ответ Юнги. Впрочем, ничего другого от них ожидать не приходится — ни от Юнги, ни от Чимина. Две инфантильные истерички. — Бабушка, чем вам помочь? — интересуется Юнги, подталкивая в сторону кухни Чимина тоже. Чонгуку этого достаточно, чтобы кожу осыпало мелкими мурашками, словно фантомными прикосновениями. Прикосновениями Юнги, конечно. — И ты. Иди помоги тоже. У Чонгука большие сомнения, что критический тон Юнги и приподнятая бровь когда-нибудь перестанут так на него влиять. Чувства, которые Чонгука одолевают: детская обида детская ревность и вполне взрослое желание вломить Чимину в грызло Юнги распознает его мешанину эмоций на раз, одним махом. И тоненько нарезая свинину для самгепсаль, незаинтересованно бормочет: — Что-то не так? Чонгук ведь понимает, прекрасно знает, что Юнги лишний раз ответить лень, не то, что заводить разговор. И эта показуха будто призвана взбесить его еще больше, потому что разбираться в сплетении человеческих противоречий он маленько задолбался. — С чего ты взял? — Ты нервничаешь, — пожимает плечом Юнги. О, он слишком хорошо его знает. — Ничего нового, — вздыхает Чонгук. И даже не врет. Чимину вся эта ерунда только на руку — он неподалеку весело объявляет, что у него все готово, и Юнги, нет, честное слово, он издевается, когда тянет так приторно, что тот аж тает на глазах: — Умница. Чонгук дышит через нос. Он в порядке. Это просто Юнги. — Не мог бы ты перестать быть умницей на секунду и передать мне нож? — цедит Чонгук через плечо, перемещаясь на другой конец кухни. — Возьми этот, — откликается Юнги. Но внезапно сталкивается с движущимся на автопилоте Чонгуком. Случайная подножка толкает того еще дальше, и в конечном итоге его бедро оказывается между ног Юнги. — Оу, — он слегка впечатлен. — Ну ладно. В итоге Чонгук теряет не только посыпавшиеся из рук кабачки, но и равновесие, потому что Юнги ловит его взгляд и подмигивает. — Повезло, что я умею обращаться с ножом, — фыркает он и передает нож рукоятью вперед. — Ты тут растерял… И, преуспев в намерении Чонгука окончательно смутить, синхронно наклоняется за овощами. — Я сам, — огрызается Чонгук. — Ради Бога, отстань. Юнги просто смеется над ним, уже в открытую. Это позор. Даже когда на него нападает добродушие, — так просто, из ниоткуда, — Чонгук все равно его сторонится. Бродит по двору, пока остальные хохочут в голос, курят что-то местное и жарят колбаски у костра. Мало ли, что ему взбредет ляпнуть при всех. Веселить их с Чимином раскрасневшиеся рожи Чонгуку хочется меньше всего. Обещанное пиво передается из рук в руки, и в какой-то момент Юнги окликает Чонгука по имени — имени! — без издевки, даже как-то обиженно зовет присоединиться. — Там в рюкзаке, — лениво указывает. — Достань нам еще по баночке. Уже темно и по-весеннему свежо. Воздух прозрачен, разжижен, дышится здесь невозможно легко. Тэхен запрокидывает голову поглядеть, как на небе вспыхивают не то глюки, не то песчинки. Тлеют быстро, как кусочек подожженной ваты, и укатываются за горы. Чонгук тайком тоже засматривается. С точки зрения огромного мегаполиса, просто удивительно, как такое сокровище болтается всем на обозрение совершенно бесплатно. — Ой, — вдруг хихикает в кулак Тэхен и показывает пальцем на Чимина. Тот в секунде от того, чтобы вот-вот клюнуть носом в костер. — Кажется, кому-то пора спать, — ехидничает Тэ, успевая его подхватить. Юнги бормочет что-то вроде благословения. Тишина не безжизненная, как дома: на деревьях попрятались цикады, где-то ниже по улице лает собака. Но она по-прежнему стеснительная, неуклюжая. Чонгук тихонько тянет плед с места, где сидел Тэхен, встряхивает его и накидывает Юнги на плечи. Тот даже слегка краснеет, словно ему преподнесли розу. — Спасибо. Поддавшись привычке и поразмыслив, стоит ли сегодня расслабляться, Чонгук все же прикладывается к банке. — Будешь сосиску? Уже поджарена. И фыркает, в ответ на непосредственность Юнги. — Давай. Проходит час, может два. Теперь оба пьяные: Чонгук не слишком, Юнги слишком. Когда нервы успокаиваются, диалог завязывается сам собой. Но уже без словесных игр и соперничества, без пакостного ложного уничижения, когда каждая фраза кажется отрепетированной. С возможностью говорить о чём угодно, менять по желанию тему. Чонгук не представляет подобного диалога с девушкой — девушки редко могут рассуждать обезличено. А они с Юнги сами сейчас обезличенные. Поэтому может быть сказано все, что угодно, даже самые личные сведения, самые ужасные тайны, изложенные как метафора или иллюстрация. Они просто не могут быть использованы против тебя. — От преступника до карателя преступников… Интересный путь. — На самом деле, это одно и тоже. Работа с информаторами, переговоры, подкупы, заказные убийства… Это не месть, не возмездие, и даже не восстановление баланса. Это внутренняя потребность, — морщится Юнги, будто в сотый раз объясняет. Но на самом деле, кажется, Чонгук действительно понимает. Юнги явственно чувствует просветление собеседника — он сияет удивительной красотой, и Юнги от этого в пассивном восторге. Выразить его совсем непросто, и он не рискует обнаружить, что его все-таки не понимают. Он бы очень хотел, чтобы Чонгук понимал. — Могу я спросить? — Валяй, — разрешает Юнги. — Хосок тоже так считал? Предсказуемый поворот. Юнги немного расстраивается, но не по той причине, по которой Чонгук мысленно готов дать себе под дых. — А, — машет Юнги. — Черт его разберет. Но когда-то он тоже вершил правосудие ради идеи. — А потом? — А потом решил, что хватит служить идеологии. Что пора работать на себя. И у него неплохо получалось, — признает Юнги. А потом скупо усмехается, спеша запить испарившуюся безличность двумя громадными глотками пива. — Он многому меня научил, но для него я всегда была наемником-любителем. Чонгук выдерживает паузу, но еще более чудовищный вопрос все-таки слетает с губ прежде, чем он может это проконтролировать. — А любовником? Он уже готов извиниться, но Юнги внезапно не реагирует отрицательно. — Ну... Неплохим, хочется верить. Чонгук съеживается, сожалея то ли о линии разговора, то ли о факте своего рождения. — Расслабься, — бросает короткий взгляд Юнги и подмигивает. — Это было неплохое время. Он выглядит сонным, насмешливо-печальная улыбка красуется на лице, голова привалена к спинке раскладного стула, прямиком из семидесятых. — Для него у меня не было ролей. Я просто был собой, — Юнги облизывает губы, глядя в костер. — Это всегда немного страшно, но… Хорошо. Кстати, знаешь, кое-чему он меня не научил — тому, чего сам не смог избежать. Желание отнять жизнь отделяет тебя от людей. Превращает в отщепенца, тайно стремящегося найти себе компанию. И потом все, что остается, это играть в жизнь, в надежде, что когда-то все станет на свои места. Как бы Чонгук не противился, он больше смотрит на Юнги, чем слушает. Замечает, как он понижается голос, как забывается и говорит о себе от мужского лица. Чонгук напряжен, как на последней лекции перед экзаменом, где нужно из материала максимально вытащить все, не утратив ни секундочки, ни слова. Это как воду налить в ладошки, а затем долго бежать — всего трясет, вода уже расплескалась, и теперь нужно заново по капелькам все собрать и пронести с собой, в целости и сохранности, столько, сколько потребуется. — Я просто закрывал глаза, на то, что не хотел видеть. Смотрел только на ту его часть, которая, как мне казалось, делает меня счастливым, — закатывает глаза Юнги, взмахнув рукой. — Тупой игнор диких вещей. Никогда так не делай.

***

Первое утро в деревне Чонгук долго проводит на грани сна, в постели, прежде чем кое-кто не врывается в комнату, запрыгнув на него без церемоний. Чонгук вскрикивает, отчаянно вертясь, и со всей дури сталкивается с Тэхеном лбами. — Да чтоб тебя! Ходячее бедствие… — стонет он, потирая ушибленное место уголком одеяла. Тэхен охотно перекатывается к Чимину, чтобы его лоб тоже кто-то заботливо потер, а потом радостно объявляет, что сегодня они «будут сажать». Повезло, что бабушка у Намджуна не особо разговорчивая. Не пристает с расспросами (разве что только к внуку и к Юнги), и первое время стучится в комнату, только чтобы позвать обедать. Согнувшись пополам, в обмазанных грязью сапогах, она по утрам полет укроп на грядке, и Чонгук долго смотрит на цветастый подол ее юбки, прежде чем решается покашлять. — Доброе утро. — Добрый день, — поправляет она. По каким-то причинам Чонгук ей больше чем не нравится. Она в пенсионном восторге от Тэхена – искреннего, душой нараспашку, и от Юнги, который, не краснея, врет больше всех, но выглядит при этом милой и вежливой. У самого Чонгука врать откровенно не получается: — Не понимаю, о чем вы говорите, бабушка, — отнекивается он, нарезая капусту. — В самом деле? — прищуривается старушка. — Юнджи приехала сюда отдохнуть. А ты на моей кухне уже строишь ей глазки, как будто она — то, что ты хочешь съесть. Как на такое реагировать? Чонгук тоже не знает, поэтому позорно сбегает с посудой к столу, но, к несчастью, ловит в зеркале отражение: глядя на него, Юнги с аппетитом прищелкивает зубами. — Мудак, — бормочет Чонгук, яростно шлифуя тряпкой стол. — Тэхен, деточка, — контраст в общении с «любимчиками» бабушка сгладить даже не пытается. — Ты не поможешь мне достать чайный сервиз? К Тэхену вообще, как в храм, все приходят с ношей самого бережного в сердце. То, как они с Юнги общаются — явно не для слабонервных и склонных пустить слезу в честь чего-то милейшего (Чимин едва справляется). А вот насчет Чонгука у Юнги какие-то дерьмовые планы (так ему кажется, когда игра в гляделки длится весь завтрак), и даже Намджун о них ни сном, ни духом (так Чонгуку кажется, когда он пытается поймать взгляд любимого-внука-гордости-деревни через стол, но тому не до них — Намджун самозабвенно ведет светскую беседу о себе и друзьях, коими они, по легенде, являются). Собственно, не время для паники, Юнги напротив просто пьет чай. Но, Боже, то, как он его пьет… Поверх чашечки виднеются только два хитро очерченных черных глаза, но ощущение, что куда-нибудь в страшное место, вроде яремной венки, вцепились его беленькие клыки. Чонгук в ответ смотрит максимально снисходительно. Пытается припомнить, не ляпнул ли чего странного вчера у костра. Это «ни вашим, ни нашим» давненько должно было пригубить их с Чимином войну, ведь, рационально рассуждая, им тут и делить нечего. Но когда Юнги смотрит вот так, намеренно подселяя в голову всякую чушь — Чонгука озаряет долбанутой идеей, что он все-таки чем-то обязан такому вниманию ярких глаз. Дождавшись малейшей тени этой придуринки на чужом лице, Юнги доводит его гениальную идею до экстремума: — Удачная у тебя футболка. И вытягивает ножку под низким столиком, упираясь белоснежными носочками в крепкие мышцы его бедра. Наконец-то Чонгука, — совсем недавно не более чем коврик для обуви, — используют по назначению. Мундштук бабули одобрительно упирается Чонгуку в бок, но он, цепляясь за остатки здравого смысла, уверен — задний карман джинсов так и останется братской могилой для трех презервативов. Комплименты Юнги, даже в комплекте с недвусмысленными прикосновениями, — мучительная иллюзия. Когда Чонгук согласился помочь старушке с ее грядками, он имел в виду не это. Он представлял поющих цикад, дневной сон под высокими деревьями, в тени, с расплесканными на колени Юнги волосами… Изнуряющая жара, колючая шляпа колхозника и нескончаемые приседания не были частью фантазии. Копание ямы под огромным эвкалиптом Юнги берет под свой контроль, скинув ветровку на руки Чимину. Наблюдая, как он, потный и уставший шипит ругательства, встряхивая волосами и прогибаясь назад — Чонгук окончательно теряет рассудок. — Так, кто первый в душ? И слишком сбит с толку, чтобы воспринимать такие предложения адекватно. В шоке он возвращается на грешную землю, оглядываясь и оценивая достижения своей отключки как рекорд: так долго в режиме автопилота он еще не функционировал. Четыре грядки, плотно сбитых саженцами картофеля. Просто красавчик. Это вам не ветровку подержать. Солнце на секундочку задергивает, а потом оно греет спину снова. И в тишину вторгается слишком низкий для такой детской непосредственности голос: — Ты не так сажаешь. Чонгук оборачивается на Тэхена с максимальным презрением, мол, «тебя еще не хватало», и огрызается: — Все я правильно делаю. — Нет, они слишком близко. — Если будешь лезть, я тебя прикопаю. — Нуна! — тут же вопит младший. Юнги прилетает мгновенно, как на вой сирены. — Что? Обводит взглядом все это садоводческое великолепие, и говорит: — Боже, это что за лесополоса из картофеля? — Да ебать-колотить, — Чонгук отшвыривает лопатку, и та втыкается в землю как сюрикен. — Я ему говорил! — Пересаживай, тупица, они же все спутаются друг с другом, — Юнги присаживается напротив и за считанные секунды выдергивает все старательно высаженные кустики, заново намечая лунки. — А вообще, иди лучше в дом. Там прохладно. Ты красный, как помидор. Какой удар по романтизму. Но пот и правда течет в три ручья, а перед глазами уже плавают черные мушки. Дом, впитывающий местную сырость, создает ощущение липкости стен — в жару здесь смертельный холод, если специально не проветривать. Книги плесневеют, обои отслаиваются, оправы картин в пятнах от сырости… Чонгук валится на диван как есть, в брюках, запятнанных грязью. Берет в руки первый попавшийся потрепанный журнал. «Не может быть: Альманах чудес, сенсаций и тайн. Выпуск 21» По телеку тоже какое-то мракобесие, но все зрители на грядках — для бабули, у которой в качестве трагедии в этом сезоне побитый дождем урожай помидоров, копошение молодежи в саду и нередкие склоки в прямом эфире — зрелище покруче спутникового ТВ. Голос из телевизора тараторит: «…Эти клоуны держатся в стороне. Они просто белый шум на фоне краха Корейской империи. И когда она падет, друг мой, мы вернемся в средние века. Понимаете меня? Люди разделятся… Не перебивайте! Люди разлетятся на бродячие банды варваров, животных. Так было в средние века. Мелкие островки человечности, окруженные морем из варварских орд». А мысли Чонгука такие: «Последние пятьсот лет мы все ползли до апофеоза достижений человечества, и подчинили себе волю природы… Но чем совершеннее становится общество, тем неуравновешеннее люди. Вот Юнги, например. Он отказался от жестокости, но она никуда не делась. Что это такое было сегодня за завтраком?». У него снова проблемы, на сей раз он озабочен не теми проблемами и вообще перегрелся. Чем не подходящий момент? Сейчас или никогда. Чонгук скажет ему, выложит все, что он думает. Ведь он не Чимин какой-нибудь. Не из унылых, не из тех, кто сдается. У него достаточно смелости. Он смелее. Отбросив журнал, он подрывается с дивана и уже с порога, распахнув дверь на веранду, окликает: — Юнги! Нам нужно… — Мочи его, Тэ! Струя воды выстреливает Чонгуку прямо в лицо. Смутно он видит, как Тэхен держит в руках огромный садовый шланг, выкрутив вентиль на полную. — Нуна, беги! Я его задержу! Промокший до нитки, Чонгук заводится за считанные секунды, без усилий вырывает у Тэхена орудие пыток и разворачивается к Юнги, готовый осыпать обоих последними проклятиями, которые вспомнит, но напарник, глядя на него, едва стоит на ногах. — Хахаха, ты, твое лицо, помогите, — его гнет пополам с таким заливистым и звонким смехом, какой Чонгук раньше не слышал. Но пауза обоюдная неловкая, потому что белая футболка Чонгука тоже знает свое дело. Пытаясь отдышаться, Юнги пробегает взглядом по очерченному тканью телу, улыбка ненадолго остается. А затем Чонгук говорит: — Хочешь подраться? — и многообещающе приподнимает бровь. — Давай подеремся! Он буквально срывает футболку, расправляет плечи. Мышцы. Сплошные мышцы. Когда Юнги бросается на задний двор, Тэхен смеется и мчится за ними. Чонгук догоняет Юнги почти сразу, бьет чистыми, понятными выпадами, чтобы он успевал заблокировать. Защищается с чуть наигранной галантностью, атакуя, только когда Юнги сам по ошибке подберется слишком близко. Но подножка — это, простите, не там, где он может чем-то помочь. Он подсекает — Юнги падает. — Эй, Тэ, — смеется Чонгук, кивая. — Устроим для нуны душ? Подкупить мелкого зрелищем — раз плюнуть. Под его восторженный вопль Чон грозно склоняется над напарником, в секунде от того, чтобы вывернуть вентиль, а Юнги… В этот момент он так естественно и нежно красив, так бесстрашно, красиво замирает в предвкушении. Чонгук с видимым трудом отрывает взгляд от его лица, бросая через плечо: — Тэхён? — Только посмей… Но поздно: Чонгук подхватывает Юнги над землей, а младший, вопя от восторга, расстреливает его брызгами воды. — Боже, хватит, пожалуйста, — сквозь смех выкрикивает Юнги, задыхаясь. В итоге, «душ» прилетает всем: и Чимину, таскающему ведра песка по округе, и даже Намджуну, какого-то черта уже нарядившемуся в костюм, в разгар трудового дня. — Думал свалить по-тихому? — хохочет Юнги. — Ну не обижайся, на солнце быстро высохнет. У самого зуб на зуб не попадает — весь трясется как осиновый листик в тонюсенькой промокшей футболке и шикает на Тэхена по-доброму: — Быстро греться! А Чонгук по-крутому перебрасывает ему ближайшее полотенце, вывешенное во дворе сушиться. Теплое от солнца, Юнги набрасывает его на плечи и благодарно морщится. Запланированные дела, — от колки дров до растаскивания двух тонн зерна, — занимают весь день. Если кратко: вот грузовик, заполненный доверху зерном; вот водитель, который без бутылки к дому не подъедет, а вот и ведерки по десять литров каждому, чтобы растаскивать по бочкам и мешкам. Еще и Юнджи помоги. Бабуля в культурном шоке: «Ты совсем сбрендил, девушке так надрываться?!» Короче, мозоли на ладонях от металлических ведер вспухают за каких-то четыре подъема по сраной лестнице в небеса, и в семь вечера Чонгук так, сука, рад сидеть на крохотной веранде, болеть всем телом и ловить запах пекущихся оладушков. У них какой-то детский давний вкус, от которого он растерянно смотрит на Юнги — но тот только понимающе устало улыбается и жует. И бабушка наконец-то сидит довольная. Елы-палы, хозяйство теперь образцовое: за два трудодня заготовлено зерно, растаскан весь песок, вспахан и засеян огород, в доме чистота и оладушки, и колхозные мозоли даже у белоручки, мать его, Намджуна. — Какие дела на завтра? «Юнги, ну зачем…» — смотрят на него остальные. Даже жевать перестают. У старушки сперва загораются глаза, но она мастерски напускает на себя страдальческий вид: — В хлеву у поросят бы прибраться… Чонгук мысленно со всей дури дает себе по лбу. Поросята? Это никогда не закончится. По сути, все, что у него теперь есть — время с девяти вечера до начала второго, когда они с Юнги втыкают на звезды и бухают. Возможно, пресытившись активностью бабули в той же степени, в какой её бесит он сам, Чонгук решает пострелять из ружья, которое надыбал в сарае. Под грохот обстрела бабуля пытается втолковать Юнги, что это пальба сведет ее с ума, но тот не желает мешать естественным шалостям. — Он сегодня не в духе, — Юнги не отрывается от телефона, поглаживая свободной рукой задремавшего Тэхена по волосам. — Депрессия, знаете? Болезнь нашего поколения. В городе настоящая эпидемия. Бабуля с хмурым видом высматривает Чонгука в окно, поглядеть, что там осталось от ее покосившегося сортира, но Юнги спешит успокоить: — Естественное освещение — это то, чего там не хватало. Старушка не сильно воодушевляется, гнет свое: — Этот Чонгук на тебя так смотрит. — На меня тут все смотрят, бабушка. В деревне в порядке вещей в открытую пялиться, особенно на городских — рассматривать, прищурившись, насколько зрения хватит. Конечно, деревенские девчонки, тусующиеся возле единственного в округе продуктового, сочтут Юнги почти развалиной, но ему нравится представлять себе пусть дальнее, но родство с изящными руками и мягким голосом. — Он, конечно, хорош собой, — нехотя выносит вердикт бабушка. — Но больно мрачный какой-то. Она его почему-то не одобряет — как она может не одобрить человека, который пашет как титановая лошадь. — А ведь я говорила Намджуну, присмотрись к Юнджи, такая хорошая девушка. Ах, вот почему. — Но у него одна работа на уме… Что тут скажешь. Юнги прячет улыбку, аккуратно перекладывая голову Тэхена на подушку. — Мы хорошие друзья, бабушка. Я ценю это. — Дружите, дружите, — горячо поддерживает старушка, воспрянув духом. Мол, к чему-то да приведет. Юнги находит в себе силы отделиться от свиты (два несчастных влюбленных, одна сваха и одна дурочка с переулочка). А вот сил справиться с тягой к никотину — нет. Он выходит за пределы двора, приваливается к каменному забору. Девочки, на крыльце дома ниже по улице, хихикая, не сводят с него глаз. Чиркнув зажигалкой, Юнги усмехается и дымит как паровоз, тайком оглядывая себя. Все вроде окей, чего тут смешного? Или курить в позе цапли, подпирая спиной стену, тут тоже не в почете? Он только спустя минуту понимает, что шепчутся не про него: — Для своей Юнджи собираешь? — звучит ехидный старушечий вопрос. Чонгук неубедительно возражает откуда-то с веранды: — Она не моя. Юнги закашливается смешком. Не первоцветов же он там букетик насобирал. — А чья? Картина, где Чонгук впадает в ступор, ярчайше возникает перед глазами. — Общая… Юнги скрипит задавленным смехом в ладонь, тушит сигарету о камень и выдает себя: — Интересная теория. А собственно, почему бы Юнджи, по легенде, не быть его девушкой? Почему нет? Она в меру стервозна и в меру привлекательна, чтобы быть чьей угодно девушкой. Она — не худший вариант, совсем не худший. — Думаешь, она тебе не по зубам? — дразнит Юнги, подсаживаясь к Чонгуку на ступеньку. Чонгук что-то прячет за спину и скребет ранку на щеке с набухшей корочкой. У Юнги всегда руки чешутся такие отодрать, и он уже тянется с этим поприставать, но Чонгук вдруг уклоняется и протягивает ему горсть темных ягод. Жимолость. В детстве Юнги такими кидался в стены и рисовал на руках. — Она — не та, кто мне нужен, — говорит Чонгук, не поднимая глаз. С его несклонностью драматизировать, подобные реплики от Чонгука – как веслом по лицу. Юнги в пору рассмеяться над его печальной миной, но что-то внутри пробуксовывает. — Не будешь? — кивает Чонгук. — Я сейчас все съем. Фыркнув, Юнги кладет одну ягоду себе в рот. Кисло, до одурения, но он не показывает, чтобы не прозвучало презрительно: — А есть та, кто нужен? О, оскорблённое самолюбие на лице циничного Мин Юнги — это так мило. Чонгук чувствует себя отомщенным, но при этом почти физически ощущает, как густеет его кровь, сейчас она почти такая же густая, каким кажется воздух в мареве над остывающей землей. — Возможно. Его кровь почти такая же густая, как волосы Юнги, собранные в хвост — два оборота резинки — этого достаточно, и зачем он только помнит? Колючие слоги в его голове лепятся друг к другу без малейшего зазора, как огромные валуны в стене забора: МнЕ НуЖнА Не ОнА. Уголки губ Юнги опускаются, вроде «ничего себе, Чонгук-щи». Он делает вид, что теряет интерес, хлопает себя по коленкам — ну, мол, пойду. Но вниз по улице кто-то вдруг ни с того ни с сего пронзительно взвизгивает, и подхватывает это коллективный задушенный смех. Юнги, прищурившись, фыркает: — Да ты местная знаменитость. Чонгук небрежно на него косится и приобнимает на публику. — Только не ревнуй. Смех стихает. Юнги закатывает глаза, оборачивается на девчонок и показывает им средний палец. — Ды блин, — смеется Чонгук, накрывая (фу, Юнги, как неприлично) непотребный жест ладонью. Да уж, здесь по Юнги проедутся если не по половому признаку, то по качеству человеческой души, которую он показывает на людях неохотнее, чем жопу. К слову о об этом. Обещанные «поросята» — апогей рабских трудодней в персональном адочке Чонгука. И даже не потому, что продукт переработки свиного корма весит, дай бог, как он сам, и образует в хлеву такой слой, что провалиться можно по щиколотку (такими познаниями даже не поделишься ни с кем, а ощущения непередаваемые — кто знает, тот знает). И не потому что: — Твою же мать, — это Чонгук воет. — Бедные мои берцы. Скорее поэтому: — О, черт, — шипит Юнги с оттяжкой, нажимая кулаками на позвоночник в прогибе. О, черт возьми, да. Или нет? Чонгуку определенно не стоило на это смотреть. Выплеск адреналина при физическом труде — не играет ему на пользу. Поза Юнги не играет на пользу, ракурс с ними за одно, спасайте, что можете! — Я одна это не довезу, — хнычет Юнги, в попытке приподнять нагруженную тележку. Чонгук с Чимином яростно переглядываются — драку за тележку с говном ничто не предвещало, но день априори не претендует на адекватность. — Я сейчас! — выкрикивает Чимин, но, кажется, тоже буксует, яростно матерясь. На пределе сдающих нервов Чонгук заходится каким-то дебильным хихиканьем. — Осталось немного, мальчики, — подбадривает Юнги, запрокидывая голову, чтобы отпить из бутылки. Гипотетические грабли салютуют Чонгуку по лбу во второй раз: на губы Юнги смотреть тоже не стоило. Если бы красота убивала — это выглядело бы именно так. Или почти так. Юнги закручивает крышку, смотрит в ответ затуманенным взглядом, кажется, дольше, чем нужно, и приподнимает бровь: «хочешь?» Окей, Чонгук уже не уверен, что хуже — на что хуже смотреть. Добраться чуть выше, до его глаз — все равно что войти в него. Войти в него… Никакой порнокартинки не складывается. Вызвать ее в воображении — как два пальца об асфальт, раньше, с любой девушкой, у него это выходило на раз, а теперь что-то пробуксовывает. Представить Юнги сворачивающим Чонгуку шею гораздо легче, чем представить его в постели, и при этом проблем с Юнги нет, в таком амплуа он в состоянии посрамить саму Афродиту. Проблема в Чонгуке. Чонгук влюблен. Открытие, достойное субстанции, в которой все еще измазаны его берцы. — Сейчас блевану, — голос Юнги так же ровен, Чонгук не находит в нем ни единого изъяна. И, возможно, это хорошая новость. Возможно, открытие не настигло никого, кроме него самого. Сам-то он по-прежнему стоит в хлеву, по щиколотку в дерьме, еще больше влюбленный, чем три минуты назад, у него и правда проблемы. Выбраться дается немалыми усилиями и с совершенно отвратительным звуковым сопровождением, от которого Юнги гнет пополам от смеха. Чонгук далеко не оптимист, но сейчас плюсы находит во всем, даже в том, что смеются над ним, а не над Чимином. Господи, да если это заставляет Юнги рассмеяться, он хоть сейчас пойдет и весь изваляется. — Тебе помочь? Помощь приходит оттуда, откуда Чонгук не ждал: в проеме под навесом внезапно материализуется их сосед, очень кстати с охапкой ветоши в руках. — А, — растерянно выдыхает Чонгук. — Да, спасибо. — Ты Чонгук, кажется? Заглянешь ко мне в амбар? — непосредственности этому парню не занимать. — Покажу кое-что. — Чего покажешь? — равнодушно отзывается Чонгук на манер «спасибо, свободен». — Зверушку одну, Ромео. Хочет с тобой познакомиться. Даже погладить разрешу. То, как стремно этот парень с Юнги переглядываются, Чонгуку определенно не нравится. — Сходи, зацени. Погладь, — невозмутимо подначивает Юнги, хлюпая мимо них с поросенком в руках. Демонические искорки в его глазах уверенности не добавляют. — Я что-то, — мямлит Чонгук. — Не очень… — Да иди погладь, чё ты, — вручает поросенка Юнги. — Давай. — Камон, парень, — укладывает руку на плечо сосед. — Только ты и я. И твой дружок. Чонгук очень надеется, что Сокджин имеет в виду поросенка, который очень кстати заливается неистовым визгом. Какое проницательное животное. Хотя, может это Чонгук сжал его слишком сильно. — Что-то мне очково, — выпаливает он как есть, в надежде, что Юнги перестанет прикалываться и пожалеет его. Потому что Сокджин, ухватывая под локоть и волоча прочь, в своих фантазиях тормозить не спешит: — Люблю я крепкие мышцы. И рост. — П-послушай… — Городские от Ромео просто в восторге. — Так, притормози, — упирается на лестнице Чонгук. — Нет никакой зверушки, так ведь? Но у Сокджина крепкая хватка. — Как это нет? Есть, — тянет он вместе с улыбкой. — Чего ты буксуешь, пойдем. Он там, на сеновале. — На сенова… Так, слушай, я, блять, понимаю намеки, окей? Я не тупой. Ромео? Погладить? Я тебя первый раз вижу!.. Но Сокджин оказывается таким сильным, что Чонгук ему в тайне завидует — быть в такой форме, занимаясь повседневной рутиной… Вырваться из его хватки, не раздавив при этом драгоценного поросенка просто невозможно. Перед сколоченным вручную невысоким амбаром Чонгук останавливается как перед порогом судных врат. Поросенок в руках просто беснуется. — Знакомься, — стращает Сокджин и отпирает высокие ставни. — Это Ромео. Так и не смирившись с уготовленной участью, Чонгук до последнего ищет пути отступления, но бросив мимолетный взгляд вглубь амбара, замирает, расплываясь в глупой умиротворенной улыбке. — О, — выдыхает он изумленно. — Альпака?..