Пропащие

Ар-ко-ба-ле-но. Одно слово. Тысячи эмоций. Литры крови и слёз. Десятки загубленных жизней и судеб. И одно проклятие на семерых из очередного Поколения.

***

«Для меня не стало неожиданностью, что окружающие меня люди были не совсем нормальными. Вся наша кучка неудачников, провозгласившая себя блюстителями справедливости… Чушь и кристальной чистоты бред, вот честно. Но тогда это казалось истинно верным. Наверное, потому, что я сам был слишком глупым и безрассудным для того, чтобы осознавать, насколько бессмысленны и необдуманны были наши стремления искоренить бессмертную гидру, которая отращивала головы одну за одной. Тогда это казалось мне чем-то героически-правильным, вся эта чепуха с борьбой за справедливость. Сейчас я думаю, что мы просто были отчаянными идиотами без царя в голове и шилом в заднице».

***

Савада Тсунаёши имел японские корни, вполне чётко отразившиеся на лице, но итальянская кровь брала своё. От восточного народа в нём были, в основном, только низкий рост, откровенно хрупкое тело, узкий подбородок и раскосые глаза. А ещё имя и фамилия. Детство приблудного мальчугана в северном портовом городке Сицилии было вполне сносным. Ему никто не переходил дорогу, никто не пытался контактировать и никто не решался сунуть нос в его дела. Держались в стороне — за малыми исключениями — и не спешили избавить этот мир от его существования. Поэтому именно сносным его делало соседство с интересным мальчишкой, строящим из себя аристократа. Сначала он за ним долго наблюдал и с каждым разом убеждался в том, что они просто обязаны познакомиться. Тсунаёши был чистой воды оборванцем с пронзительным взглядом и неповторимой улыбкой-усмешкой на пухловатых губах. Бермуда носил выпендрёжный цилиндр и прятал в нагрудном кармане тройку монет, чтобы незаметно подбросить их своему соглядатаю. Савада частенько присматривал за этим выпендрёжником, наблюдая издалека или вмешиваясь, стоило только ситуации зайти слишком далеко. Ему приглянулся хмурый брюнет с высокомерной рожей и недовольством в угольно-чёрных глазах. Внутри Бермуды было что-то такое… чего не было в других. Наверное, это способность влипать в неприятности. Потому что немец умудрялся найти приключений на задницу, не умея вовремя прикусить свой острый язык и не слушая доводов разума. Частенько за это он был бит. А потом его взялся курировать Савада. Побои сократились к минимуму и стали представлять собой слабый пинок под рёбра и подножку из-за угла с траекторией полёта до ближайшей лужи. Сначала фон Вихтенштайн не мог принять того факта, что это всё дело рук Рыжего, но потом… даже втянулся. Немного уверенности, приданной насмешливым взглядом глаз цвета отцовского виски, и это помогло ему без зазрения совести дать обидчикам сдачи. Лишь небольшая доля поддержки Савады сделала то, что не смогли ни увещевания матери, ни восхищённые вздохи брата. Не дать гордости стать слепой гордыней, перерасти в озлобленность; позволить расправить плечи в уверенности, что спину прикрывает кто-то, кроме холодной стены в безликих улочках. Тогда Рыжий подал ему руку и помог подняться, не проронив и слова, а потом исчез, словно растворившись в тумане… …чтобы появиться на балкончике в его комнате, свесившись головой вниз с крыши перед окном, сверкая улыбкой-усмешкой и удивительными глазами. Только потом Бермуда понял, что этот оборванец был местным авторитетом, которому не рисковали переходить дорогу даже взрослые бандюки. Было интересно, этого не отнять, но совать нос в его дела немец не собирался. Бермуда никому и никогда не говорил, что любил своё Небо больше всего на свете. Но тогда, в те далёкие времена, он готов был задушить Тсунаёши, чтобы не пятнать свою честь и совесть подачками оборванца. Именно Савада вывел тепличного аристократишку в город. Именно Савада показал ему жизнь за пределами выбеленных стен вычурных домов. Именно Савада сделал его таким, каким он является и по сей день. Фон Вихтенштайн с теплотой вспоминал, как Тсунаёши угощал его выпечкой старухи Роберты, которая имела пекарню за углом (и смело лупасила их полотенцем, стоило только произнести заветное «старуха»); тогда ничего слаще тех булочек с корицей в его жизни не было. Как тощий оборванец водил его по сплетениям улочек, выводя в закутки, откуда открывался потрясающий вид на город и море; тогда он смотрел на золотящийся лучами город и понимал, что ничего красочнее в жизни не видел, кроме глаз своего Неба. Как шатен умудрялся незаметно стащить цилиндр и, нахлобучив его на свою голову, хитро улыбался, пряча глаза за широкими чернильно-чёрными полями. И, чёрт возьми, ему ужасно шло! Бермуда был благодарен за детство и юношество, которое подарил ему Тсунаёши.

***

Когда их спевшийся дуэт стал трио, немец и не заметил. Просто в один прекрасный день — вообще-то, с самого утра поливало как из ведра и настроение было откровенно поганым после прогулок по лесам и подозрительным личностям там обитающих — в их укромный закуток под крышей завалился промокший до нитки Савада с подрагивающим на его плече пацаном. Заезжий японец с угольными волосами, сырыми паклями облепившими лицо и шею, и серебристо-стальными холодными раскосыми глазами. Каким-то чудом он оказался в Италии в полном одиночестве, почти не говорил по-человечески, либо неразборчиво мяукая, либо фыркая, либо рыча. И всё время таскался с большим ему плащом, не позволяя даже постирать его. Бермуда ещё долго потом острил на тему того, что Хибари отстал от своих и его ветром и штормом задуло на Сицилию. Потому что корабль японца действительно был потоплен пиратами, а его самого прибило к берегу вместе с обломками и парочкой трупов лишь утренним ветром. И пусть хладнокровный брюнет сносил все высказывания в свой адрес и молча игнорировал, то, стоило только немцу заикнуться о Саваде и его доброте душевной, тут же превращался в берсерка. В те моменты фон Вихтенштайн, точно клещ, мёртвой хваткой впивался в Небо и нагло использовал его в качестве щита. Однако преградой к перемирию становились незнание языка и безмолвность самого Хибари. Хотя тот всегда отходил достаточно быстро для столь вспыльчивого человека. Как Тсунаёши разбирал, что там фыркает под нос этот пацан с крутым характером, фон Вихтенштайн не понимал. Но списывал это на «зов крови». Не зря у Неба была японская фамилия. Видимо, эти узкоглазые понимали друг друга на уровне телепатии. Хотя назвать Саваду узкоглазым не получилось бы и при большом желании, уж больно нестандартной была его внешность. Хибари следовал за своим боссом тенью, нависал хмурой тучей с постной миной и в основном отфыркивался, предпочитая словам закатывать глаза и кривить тонкие губы. Савада его, что удивительно, прекрасно понимал и лыбился в кулак на пыхтящего Бермуду, который готов был плясать вокруг японца с бубном, чтобы разобрать, чем отличается его «тц» от «тч». И втихоря обучал итальянскому, а сам подучивал что-то из японского. А потом в их компашку попал ещё один оборванец Диего. Русые, чуть зеленоватые волосы и светло-голубые наивнейшие глаза. Неряшливая причёска из вьющейся копны, которую приходилось закреплять заколками, и родинка над бровью, которой тот ужасно стыдился и вечно поправлял неровную чёлку, пытаясь её скрыть. Тихий, даже зашуганный малый, который от взгляда Кёи начинал заикаться и прятаться за Вихтенштайна, которого, к слову, боялся не меньше. Просто в эти моменты аристократ приветливо скалился на зло японцу. Тсунаёши вздыхал, тихо смеялся и просил Хибари прекратить, косо поглядывая на самодовольного Бермуду. Диего переводил дух и бочком полз к боссу, выглядя при этом растерянно и воодушевлённо, будто разрешился страшный интернациональный конфликт, грозящий войной. Альджене, по сути, был безобидным парнем, который любил книги, притащенные Бермудой (читать он умел постольку поскольку, с восхищением разглядывая картинки и завитушки и жутко смущаясь, когда Вихтенштайн предлагал ему помощь с чтением), а также любил чай, который умело заваривал Хибари. Наверное, только поэтому он мирился с присутствием этих двоих в зоне своего комфорта. Ну, а Саваду… он просто любил. Как брата, который ворошит волосы и с теплотой называет его птенчиком, дует на коленки и никогда не злится. К семнадцати годам Савады их компания разрослась до шести человек. Ренато Кассия был сыном местного трактирщика. Он любил выходить в море и рыбачить днями напролёт, пока Джеронимо не скончался от сердечного приступа. Тогда пятнадцатилетний Ренато решил продолжить дело отца, но всё валилось из рук. И, когда ему оставалось буквально немного до края отчаяния, его нашёл Савада. Потерянного и промокшего насквозь, с потухшим взглядом и ярко-фиолетовым костром волос на фоне грязно-серых улочек. Вместе ребята смогли поднять трактир Джеронимо, а Кассия смущённо чесал нос и скромно улыбался в ответ на дружеские подбадривания. Какие бы цели ни преследовали эти разношёрстные подростки-альтруисты, заслужившие его доверия. Бермуда без спроса родителей вложился в их маленькое предприятие. А потом и вовсе ушёл из дома, став причиной громкого скандала. Мать тогда долго верещала и била посуду, поувольняла половину служанок, а отец с напускным безразличием вяло помахал сыну вслед. Оставалось переложить все обязанности на младшего брата Волкера. Тот попытался выдавить из себя слезу и порывисто обнял старшего брата, оставив тому на память серебряные часы на цепочке (которые, к слову, сам Бермуда тому дарил). Глупый младший брат. Уже после этого к ним прибился приезжий итальянец с севера страны. Будущий врач семнадцати лет отроду путешествовал с отцом и сёстрами, исколесил половину Италии, а потом осел в портовом городке на севере Сицилии, отделившись от семьи, посчитав себя достаточно взрослым, чтобы вести самостоятельную жизнь. На самом деле он просто хотел освободиться от «гнёта» старших сестёр, будучи самым младшим, на почве чего у него появился комплекс командора, требующий полного послушания и исполнения всех команд. Джино Вентозо стал в их компании кем-то вроде… папочки. Гиперактивного папочки с комплексами. Он не чурался в выражениях и разгонял всех по кроватям по часам, гонялся за Тсунаёши и Диего в попытках усадить тех за стол, раздавал заботливые подзатыльники тормозящему Ренато, цапался с Бермудой… А вот Хибари обходил десятой дорогой, предпочитая иной раз молча поправить очки и бочком протиснуться к выходу. Между ним и Кёей летали искры от молчаливой борьбы взглядами. И самым последним стал Сесилио. Молодой граф из самого Рима, талантливый аферист и просто ловкач выделывать разные фокусы. У Конте были пронзительные угольно-чёрные глаза, безучастный скучающий взгляд и, словно жидкая смола, тёмные волосы, которые он собирал в низкий хвост. Как такого склада человек вошёл в их компанию отщепенцев, никто так и не понял. За исключением, наверное, Тсунаёши и Хибари. И если по каменной роже японца понять, о чём тот думает, было невозможно (хотя с Конте он сошёлся более чем близко), то вот Савада знал и понимал многое. И даже ласковое «Сесиль», приклеившееся к молодому графу, не портило отношения картёжника и подростков-управленцев. Бермуда искренне обожал своего босса и так же искренне ненавидел всех остальных в их компании, предпочитая не замечать, насколько они вросли в него. И продолжал бы вариться в этой неприязни и привязанности, если бы не Шахматноголовый… Говорят, общее горе объединяет. Не брешут. Бермуда привязался к своей Семье слишком сильно, чтобы потом в один миг потерять все нити, связывающие его с ними…