Пропащие

«Несмотря на этот разлад в отношениях нашей, с позволения сказать, Семьи я всех считал кем-то большим, чем просто друг или Хранитель мы были связаны слишком сильно. Слишком. Я бы даже сказал, чересчур. Ренато говорил, что мы, как какие-то недовольные друг другом дальние родичи: орём друг на друга, дерёмся, а потом, побитые главным, сидим и миримся до следующей склоки, но вытаскиваем друг друга за шкирку из переделок, не оборачиваясь на ссоры и обиды. Вряд ли так мог каждый, я не знал той самой семейной жизни Джи был уверен, что у нас не было мозгов и думали мы задницей, а слушали пятками. Я был вынужден с ним согласиться. Все мы были [замалёвано] отчасти безумны. Птенчик же был уверен, что все — все — в нашей Семье в той или иной мере психи от начала и до конца. И даже он сам. Все подстать Небу [заштриховано и заляпано] как давно птенчик это понял?»

***

Савада Тсунаёши жил в провинциальном городке Японии. У него была милая добрая мама, старший брат и отец-шахтёр, пропадающий на рудниках за пределами страны. У Савады Тсунаёши в кои-то веки появилась родная по крови семья, не покинувшая его, стоило ему только переступить порог в восемь лет. И плевать, что он от них далёк коленей на десять, минимум. И, по сути, является древним-древним предком с нашумевшей репутацией. У него были такие же янтарно-золотистые глаза и тёмно-рыжие волосы, откровенно хрупкое тело и тонкие запястья. Вот только… взгляд был пронзительно-острым, а волосы — наполовину седыми, на пальцах грубели мозоли, а тело было испещрено мелкими шрамами и давно зажившими ожогами. Саваде Тсунаёши было тринадцать лет. Карман оттягивала янтарная пустышка с чёрной сердцевиной, клубами дыма разворачивающей лепестки внутри.

***

Нана весело щебетала прилипчивый мотивчик какой-то рекламы пылесоса с задатками робота-соковыжималки, мелодию всё никак не получалось выкинуть из головы. В духовке поспевала сладкая выпечка с корицей, как и любит её Тсу-кун, а в кастрюле доваривались сосиски-осьминожки. Скоро её мальчики должны были спуститься к завтраку, их обеды были уже почти собраны. Первым, как ни странно, по перилам лестницы съехал младший. Тсунаёши протяжно зевнул, потянулся и удрал в ванную. И только спустя несколько минут по лестнице скатился старший. Шинджи растерянно огляделся, почесал в затылке и с досадой понял, что младший брат его обскакал. В очередной раз заняв ванную первым. Вообще-то, Тсунаёши был младше только на четыре месяца и почти не отличался от него (если не присматриваться и не заострять внимания на его «имидже»), поэтому их можно было смело считать разнояйцевыми близнецами. Шинджи был повыше и покрепче, увлекался волейболом и баскетболом. Тёмно-каштановые волосы взял от мамы, а небесно-синие глаза от отца или его предков, так как в мамином роду глаза были только карие, а у бабушки — золотисто-янтарные, как у кошки (и нии-сана). К сожалению, к настоящему времени все мамины родичи давно умерли, а дядя, дальний родственник и друг семьи, переехал в Токио, основав там свой небольшой бизнес. Он обожал рамен и, вроде как, открыл лапшичную. С ним Шинджи особо не контактировал, тот казался ему странным и чудаковатым. Зато дядюшка обожал Тсунаёши, впрочем, не обделяя вниманием и его самого. Сам же младший братишка общался с дядей так, словно тот был его родным отцом. Мало кто знал — вообще-то, никто посторонний даже не догадывался, — но Тсуна был… приёмным. Впрочем, он был слишком похож на мать, чтобы возникали лишние вопросы. Сам Шинджи узнал об этом от самой Наны, которая попросила ничего младшему не говорить. Хотя… Старший Савада знал точно — если Тсунаёши этого не было известно, то он точно догадывался. От одной матери могут родиться два ребёнка или с промежутком в сутки, не больше, или в год — это минимум. У них разница четыре месяца. Здравый вопрос — кто из них приёмыш — разрешила сама Нана, когда Шиджи его задал. Любопытный мальчишка с наивными синими глазёнками и костром любопытства внутри. — Доброе утро, — Тсунаёши чмокнул мать в щёку и уселся на своё место, показав брату язык. Шинджи по-доброму хмыкнул и, опрокинув в себя кружку с чаем, запивая сендвич, скрылся в ванной, в знак приветствия помахав нии-сану рукой. — И тебе приятного аппетита, — фыркнул вдогонку младший. — У тебя сегодня хорошее настроение, — заметила Нана, усаживаясь напротив сына, и сложила на столе ладони в замок. Тсуна поглядел на её руки и опустил взгляд на свои. Тонкие жилистые запястья напоминали Саваде его собственные, когда тот ещё не образовал Семью. Поэтому он с садистским наслаждением разглядывал руки матери всякий раз, когда выдавался случай. — Что-то случилось? — тёплые карие глаза пересеклись с янтарно-золотистыми. — Да нет… Просто вспомнил кое-что, — Тсунаёши неловко улыбается и отпивает кофе. — Не обращай внимания. Японский чай… вызывал в душе бурю чувств. Потому что вся их Семья пила чай Хибари. А кофе не любили поголовно все (даже Ренато, который никогда не мог проснуться). Именно поэтому горечь напитка затмевала горечь о тех временах. Просто перебивала, не давая окунуться в давно истлевшие воспоминания. В которые он так или иначе окунался с головой без возможности когда-нибудь забыть. — Я видела ваш последний тест, — заговорщицки прошептала женщина, подмигнув сыну и поиграв бровями. Тсуна булькнул в чашку и тихо рассмеялся. Шинджи в свои тринадцать ещё питал иллюзии о том, что, спрятав провальный тест под подушку, можно оставить мать в неведении. Наивный малый, что ещё сказать. Он думает, что бардак сам собой рассасывается? Тсунаёши даже провальные тесты — по химии и математике — оставлял на столе, точно зная, что мать журить не будет. Просто потому, что Тсунаёши было это не интересно. Что удивительно, но у Шинджи всё шло по кочкам тоже с химией, математикой, а ещё и с английским до кучи. Нана знала — младший сын может многое, если только захочет. А заставлять его что-либо сделать… себе дороже. Упрямства он явно отхватил у Емитсу в те редкие его визиты и походы по развлечениям всей семьёй. — Репетитора нанимать не имеет смысла. Не поможет, — шатен пожимает плечами и допивает кофе. Это действительно было бессмысленным. Репетитор — не учитель, он лишь подтягивает, а не вдалбливает основы, которые упустил Ши-кун. — Ну… — Нана заискивающе протягивает гласные, ясно давая понять, что разговор ещё не окончен и она явно уже успела что-то сделать. Святая наивность и тонкий психолог, знающий на чём играть и куда давить. Удивительная женщина, желающая лишь блага и защищающая интересы своих сыновей. Тсунаёши видел в ней Стефэнию, одну из своих младших внучек, знающую цену словам и поступкам, но слишком мягкую, чтобы пытаться донести своё мнение, вместо этого действующую лишь своими силами. — И кто он? — с показной обречённостью спрашивает Савада-младший. Бесполезно собирать дождь в сито, всё одно — выльется. — О, не делай такое выражение лица, — весело отмахивается женщина. Хмурое выражение моськи сына её забавляет, она искренне смеётся с этого. Тсунаёши вздыхает и машет рукой на её игривое настроение. — Вот, — Нана протягивает листовку с долей гордости. — Нашла сегодня в почтовом ящике. Чем не возможность? Смешная плата — еда и жильё. Разве трудно приготовить лишнюю порцию и выделить гостевую комнату репетитору? — И ты уже договорилась? — с подозрением спрашивает мальчишка и странным взглядом косит на шатенку. Та прикрывает глаза и с воодушевлением кивает, будто гордится этим своим поступком. — Ну ма-а-ам! — возмущённо упрекает её Савада-младший, отодвигая нарисованную листовку подальше. — Ничего не желаю слушать, — отмахивается она с категоричным видом и чуть привстаёт из-за стола. — И ладно ты — я уверена, Тсу-кун, тебе по силам самостоятельно учиться, — женщина указывает на сына, чуть потрясая пальцем в доказательство своего мягкого упрёка, — ты просто ленишься. А вот Ши-кун отстаёт! Он ему просто необходим! — Кто необходим? — с настороженностью переспрашивает объект обсуждения, заглядывая на кухню. Нана мило улыбается ему и машет полотенцем, Тсунаёши обречённо вздыхает, роняя голову на столешницу, благо, мимо тарелки с недоеденными сендвичами. Савада-старший застывает в дверном проёме и неотрывно смотрит на мать, с подозрением прищурившись. Та продолжает светло улыбаться и незаметно поглядывает на младшего сына, чтобы тот не сболтнул лишнего раньше времени. И, когда Шинджи уже почти успокоился, раздался щелчок открываемой двери из коридора. — Чаоссу, — звонкое приветствие обухом бьёт по слуху, и Шинджи подскакивает на месте, оборачиваясь назад. Настежь распахнутая дверь демонстрирует малыша в чёрном костюме с чемоданчиком, наверное, размером с него самого. Тсунаёши щурится, прекрасно видя со своего места визитёра, и оттягивает отросшие пряди на затылке в попытке отвлечься от волнения. Трепет поднимался в его душе, а пустышка в кармане теплела от подскочившего давления пламени. Вот уж действительно… Чаоссу. Хаос. Снова в его жизни наступает Хаос с большой буквы. Кому он так подгадил в этом чёртовом мироздании? Складывается впечатление, будто хаос преследует его всю жизнь, принимая разные обличья. Например, сейчас им стал очередной Аркобалено. А ведь дядя обещал!

***

— Кёя, я умер, — ГДК еле успел поймать упавшее ему в руки тело. Савада закатил глаза и, высунув язык, притворился трупом, отдаваясь в полное распоряжение Облака. Тот сначала хлопнул глазами от мимолётной растерянности, а потом с излюбленной постной миной закинул босса на плечо и, прихватив его сумку с учебниками, потащил к себе в кабинет под священный ужас учеников средней Намимори. Подростки провожали его квадратными глазами и, опасаясь открыто тыкать пальцами, шёпотом молились богам за жизнь того, кого их бессменный ГДК поймал в свои загребущие руки. Хибари на это не обращал внимания вовсе, предпочитая абстрагироваться и размышлять о высоком. К выкидонам Тсунаёши привыкнуть трудно. Смириться с их наличием — вполне, а вот чтобы привыкнуть к тому, что иногда он появляется из ниоткуда, может свалиться прямо в руки с крыши или просто любит покататься на чужих закорках, нужно очень и очень долго его знать. Потому что выработанные рефлексы бить локтем под дых весьма затруднительно подавлять, когда со спины налетает с гиканьем великовозрастной ребёнок. Но все Хранители давно с этим смирились. И — почему-то — ловили Небо постоянно лишь Кёя, Бермуда и Сесилио. Диего было жалко — Тсуна сам признался, у мальчика тонкая и ранимая душевная организация, — а потому того Савада старался лишний раз не травмировать своими порывами к тактильному общению; Ренато с лёгкостью бы прозевал эпичное приземление босса, всю свою жизнь находясь в полусонном состоянии, а Джино поставил бы для профилактики больнючий укол витаминов и показательно зажал бы что-нибудь вкусное. Вентозо вообще был натурой вспыльчивой и злопамятной, лезть к нему лишний раз — не жалеть себя и нервные клетки окружающих. Кабинет ГДК встретил их прохладой и лёгким сквозняком, поддевавшим невесомый тюль. Хибари сгрузил тело босса на кожаный диван, рядом опустил сумку и устроился на своём месте, давая Тсуне время на осмысление своих умозаключений. И чтобы тот собрался и смог ему всё чётко объяснить, в чём дело. В последние пару лет он уже не позволял себе подобного, полностью уйдя в семейные заботы, но раз уж его потянуло на обнимашки, то дело точно было серьёзным. Кёя вздохнул и бросил взгляд на босса, развалившегося в той неописуемой позе, в которой он его и сгрузил на диван. Со сползшими, несмотря на ремень, брюками. — Вао, как живописно, — прокомментировал он с ехидными нотками в голосе. Савада, не отнимая лица от скрипучей обивки, подтянул брюки за петельку и снова стал разыгрывать труп, замерев на пару минут. А потом вдруг поднял руки, всё так же лёжа лицом в сидение. — Я подох сто лет назад. Мне плевать, катитесь в Ад, — покачав расслабленными кистями в такт стишку, Тсунаёши растёкся по дивану блаженной лужей, вытягивая ноги и руки, как только смог. Сейчас он больше походил на кота, которому мирской прах был глубоко безразличен. Расслабленный, спокойный и совершенно инертный. Домашний. Хибари только хмыкнул и выудил из стопки на столе бумаги для осеннего фестиваля, принимаясь за их проверку. С позицией босса он был солидарен практически всегда за редкими исключениями, когда Тсунаёши слишком заносило на поворотах. И вот это высказывание, придуманное, казалось, вечность назад, тоже входило в это «практически». Савада не любил шутки про смерть, но всё равно шутил об этом. Казалось, он был мазохистом, раз за разом расцарапывающим подживающие царапины и полноценные раны. Дурной, что с него взять. — Что случилось? — не отрываясь от бумаг, Кёя мимолётом мазнул взглядом по Небу. Тсунаёши нехотя поднялся, сев на пятки, вздохнул с усталостью и зарылся пальцами в волосы. Хибари поджал губы, заметив этот жест. Наполовину седая тёмно-рыжая густая копна была для Савады неприятным напоминанием, поэтому трогать её он не любил. И в зеркала не смотрел. Однако если такое случалось… Значит ситуация сильно встревожила эту занозу со звериной Интуицией. С большой буквы. — Грядут неприятности? — осторожно уточнил Кёя, откладывая верхний лист в самый низ, почти не вчитываясь в текст и сметы. Тсуна невесело усмехнулся и запрокинул голову, отпустив короткий смешок. — Когда было иначе-то? — низким голосом проговорил он с отчётливым смирением, уже не вызывающим отклика. Это было настолько… обыденным, что принимать неприятности как что-то плохое они разучились давным-давно. — Нет, — Савада покачал головой и посмотрел на Хранителя долгим взглядом, будто раздумывая, говорить или нет. — Дядя обещал, что будет держать… — не договорив, он вздохнул и сел нормально, свесив ноги с дивана. Взгляд янтарно-золотых глаз сделался каким-то расстроенным. — К Шинджи припёрся Аркобалено, — сухо закончил он, даже как-то резко. В ответ Хибари несдержанно ругнулся и с чувством сбросил бумаги на стол, приложившись сверху кулаками. Нет, сейчас он не сможет на этом сосредоточиться. Голос его посуровел: — Ты уверен? — Кёя не любил встречаться со своим прошлым, осознанно полагая, что давным-давно с ним распрощался. И вот такие рояли в кустах ему сильно не нравились, что не было удивительным. — Более чем, — усмехнулся Тсунаёши. Он поднялся и, одёрнув жилетку и рукава рубашки, приглашающе кивнул в сторону двери. — Тебе стоит сегодня поприсутствовать на литературе, Кё-чан. — Не называй меня так, — Хибари среагировал мгновенно, заученная фраза сорвалась с языка быстрее, чем он успел обдумать это. — Это так важно? — Да, — кивнул Савада, сунув руки в карманы брюк. — Понесёшь сумку? Босс устал, — он показательно выпятил губы и хлопнул глазами, как любила это делать Лауретта, чтобы добиться от их Болтушки Сесиль чего-нибудь. И хотя тот не вёлся на её уловки, снисходительно позволял думать обратное. Хибари недобро прищурился и цыкнул: — Ни стыда ни совести. Тсуна ему улыбнулся и пожал плечами. — Тем и живём, Кё-чан. — Савада.

***

— Класс, у нас новенький. Поприветствуйте его, — Сасакибе одёрнул галстук под взглядом ГДК, который удостоил занятия своим достопочтенным присутствием. Впервые за этот месяц. Мужчина вздохнул и с напускной доброжелательностью поглядел на подростка в дверях. — Заходи. Новичок спокойным размеренным шагом подошёл к учителю и повернулся к классу лицом, выставляя всего себя на обозрение. Яркие полоски свитера сильно выделялись под светлым пиджаком, ворот рубашки небрежно торчал из горловины свитера. Сасакибе окинул новичка взглядом и, кивнув самому себе, обратил внимание на загомонивших подростков. ГДК был раздражён, его подавляющая аура медленно разливалась по аудитории, но не столь ощутимо. Неужели Савада-кун повлиял на него и заставил прийти на урок? Серые глаза мазнули сначала по вмиг ставшей прямой, как палка, спине Савады, что сидел на второй парте ряда, а потом по зеленоволосому взъерошенному подростку. На вздёрнутом носу были нахлобучены очки в тонкой круглой оправе, которые скрывали синие глаза. И до боли знакомое лицо. — Это Амброджин-... — начал было учитель, как со своего места подскочил Хибари. Под скрежет резко отодвинутого стула и грохот опустившихся на парту ладоней он прорычал так отчётливо, что не возникло сомнений, что новичок ему более чем неприятен: — Вентозо! — Кёя не сорвался с места только потому, что Джино разглядывал его во все глаза и линять не собирался. — Стоять, травоядное! Убийственная аура хлынула по кабинету, пришпиливая подростков к своим местам. А вот на Вентозо не подействовало, и он резко взял низкий старт. Ученики наблюдали за тем, как ГДК, едва не опрокинув парту, сорвался с места за новичком в растянутом полосатом свитере. А за ними в коридор пулей вылетел Савада с бледным, как полотно, лицом и встревоженным воплем: — Хибари! Не надо! Учитель грузно осел на стул и утёр платком пот со лба. Не каждый день превращался в цирк, но переведённые ученики всегда были проблемой локального масштаба, разрешалась которая либо с их переводом в другую школу, либо спустя пару месяцев. Но помимо этого была ещё одна головная боль средней Намимори на постоянной основе. Младший из братьев Савада и Хибари были проблемой не только закреплённого за ним класса, но и всей школы целиком и полностью. Удивительно, но на ГДК не мог подействовать никто, кроме Тсунаёши. И как это бедствие с тонфа в качестве аргументов и доводов могло прислушиваться к словам хиленького щупленького пацана со странными пристрастиями к причёскам, не мог понять никто. Но предпочитали не лезть ни к одному, ни к другому. Впрочем… Сейчас обе проблемные личности покинули его кабинет вместе с только-только объявленным новичком, которого и представить-то толком и не вышло. Сасакибе вздохнул и позволил себе потереть лоб. Ну, тем лучше. Может, этот итальянец раздумает переводиться и уйдёт в другую школу, получив свою порцию профилактических пинков от ГДК. Если же нет… школу ждут непростые времена. Потому что в том случае, если Вентозо споётся с Хибари и Савадой, хорошего будет мало. Да и итальянец в такой глуши… Это к неприятностям. Большим неприятностям. В Датском королевстве прогнило не эфемерное нечто, а весь фундамент. Это чувствовал даже повидавший на своём веку немало проблемных людей учитель литературы.