Не было бы счастья

Юра смотрит на рассвет и прикуривает. Наконец-то можно, а то не хочется, знаете ли, стать добычей снайпера из-за дозы никотина. Плисецкий дымит с наслаждением. Вдыхает носом свежий прохладный утренний воздух. Озеро спокойное и блестит под первыми лучами солнца. — Мне казалось, врачи не курят, — за спиной Юры раздаётся тихий голос Алтына. — Курят, капитан, ещё и пьют, — хмыкает Плисецкий, не оборачиваясь, жадно затягивается, разве что глаза не прикрывает от удовольствия. — А как же ЗОЖ? Кто, если не вы? — не то, чтобы Алтын слишком серьезен, да и не водилось за ним привычки поучать равного себе, того, кого уважает, кем даже в тайне восхищается — военные врачи круче, чем сами вояки, они под пули, а потом эти же пули из кровоточащего разорванного мяса вытаскивают. Отчаянные и бесстрашные, как будто бессмертные. Как будто чужие жизни для них важнее своих, как будто их матери дома не ждут… — Говорят, что пить не в моде. В моде щас, какой-то ЗОЖ. Я скажу вам при народе, ЗОЖ — это вообще пиздёж*, — очень выразительно заключает Плисецкий. Отабек улыбается, выходит из-за спины Юры и протягивает руку. — Давно не виделись, капитан, — Плисецкий ловко перехватывает сигарету пальцами левой руки и отвечает на крепкое рукопожатие. — Давно. Три года прошло. И вот снова встретились. — Лучше бы не встречались, — Алтын понимает, что имеет в виду Плисецкий. Плисецкий знает, что Отабек его слова поймёт правильно. — Лучше бы не тут, Юрий, — Юра согласно кивает и не порывается переубеждать Алтына, чтобы он к нему на «ты». Три года назад проходили, не вышло. Да и хрен с ним, какая к чёрту разница, удобно ему так — пусть так. Юре только по началу неловко было, ведь он младше, ниже ростом, в весе уступает значительно. Потом привык и понял, что не в возрасте, росте и весе дело. Таким образом Алтын выказывал своё уважение к профессии, к тому, что не в белом халате по чистым коридорам ходил, не в уютном кабинете важным пациентам рецепты штамповал, а в горящие дома не трусил за простыми людьми бежать, в полевых условиях и антисанитарии умудрялся жизни спасать, умел успокоить, подбирая нужные слова для каждого, кто попадал в его руки. Отабек чиркает спичкой и тоже закуривает. Плисецкий хохочет и бросает безобидное: «ЗОЖник». Закуривает вторую. Когда ещё сможет? Через час-другой в самый эпицентр. Там не до успокоения нервов, там вообще ни до чего, кроме ожидания и клокочущего в горле страха. — Юра, давно хотел спросить. Можно? — Валяй, кэп, — Юра почему-то думает, что о болезнях будет спрашивать. Тяжёлых. Неизлечимых. Смертельных. А Плисецкий сможет ответить только то, что из теории почерпнул. На практике ему не доводилось встречаться со смертельными болезнями, только со смертельными ранениями. Когда хочется орать в небо «Бог, ты что, ослеп?!», зажимая узкой ладонью разорванный осколком мины живот солдата, пацана младше Юры. И со стеклянными глазами врать о том, что всё будет хорошо, зная, что жить ему осталось не больше двух минут. Плисецкий ни дня не провёл работая в больнице; практика, интернатура — не в счёт. Уже семь лет мотается по горячим точкам и заканчивать не собирается. Скучал и волновался за деда, но знал, что единственный человек, которого он любит, до безумия гордится им. Правильно воспитал внука. — Почему вы не работаете в хорошей клинике, в безопасности, почему отказались от нормальной жизни, посвятили себя всему этому? — Алтын неопределённо взмахнул рукой. — Дурацкие вопросы, задаёшь, капитан. У себя спроси тоже самое, а? Поймёшь, — Юра смотрит на Отабека серьёзно, нахмурившись. — Ещё скажи, что я на бабу похож, поэтому должен тихо-мирно сопеть в две дырки да по клубам с коллегами, и каждую пятницу я в говно, но каждый понедельник — я огурцом*. Заебали по внешности судить, — шипит Плисецкий и нервными движениями рук перетягивает пшеничного цвета волосы тугой резинкой. — Извините, Юра, я не хотел обидеть. И совсем не имел в виду то, о чём вы сказали. Просто мне кажется, у вас предназначение жизни спасать в экстремальных условиях. У вас глаза воина, — Плисецкий вскидывает взгляд и отворачивается, заливаясь румянцем. До чего странный этот Алтын. — А ты-то чего закурил? Три года назад не замечал за тобой, — Юра переводит тему и закуривает третью. В горле уже першит и хочется откашляться. — Нервы сдали, — отвечает Алтын, а перед глазами проносятся события трёхлетней давности, как не удержал раненого в плечо Плисецкого, совершенно бездумно ринувшегося под перекрёстную перестрелку, когда заметил на другой стороне дороги лежащего без сознания мальчика. Алтын сжимал Юру за плечи и тряс, пытаясь воззвать к разуму врача, орал «ему уже не помочь!». Конечно же, на самом деле не зная, жив мальчонка или нет. Он просто смертельно боялся за жизнь Юры. Не простил бы себя, если бы с ним… Тогда Юра посмотрел на него так, что стало стыдно за страх, пусть и не за свою жизнь, пусть за его, но всё равно — стыдно. Нельзя на войне трусить. И бросился за вырвавшимся Плисецким, прикрывая его автоматной очередью. Юра оттащил мальчика за дом. Того, как болело плечо, он даже не чувствовал. Шок. Адреналин. Плевать, даже если крови больше, чем надо потеряет. Перельют. Мальчишка был жив. Юра осмотрел его, пугали синяки на животе. Мальчик открыл глаза, Юра спросил «где болит?», отчаянно надеясь, что нет внутреннего кровотечения и разрывов внутренних органов. «Только голова кружится». Юра быстро стёр слёзы облегчения с лица. Привалился спиной к холодной стене, поглаживая мягкие смоляного цвета волосы пацанёнка. Отабек не выдержал и, отвернувшись, заплакал. Беззвучно. Если бы не Юра, мальчика бы застрелили. Наверняка. После этого они не разговаривали. Юра не мог простить Алтына, а капитан сдулся под грузом вины. Юра встречи не ждал, Отабек не надеялся. — Ну вот, а ты про какой-то мифический ЗОЖ втираешь, — улыбнулся Плисецкий. — Куда там, сплошные нервы.