Не было бы счастья

— Дед дразнит меня «кошачьей мамкой», я по детству бесился, какая я мамка, если я папка, — Юра тихо смеётся, прижимая к себе кота, который учуял человечий дух и явился из полуразрушенного посёлка в лес. — Ручной, домашний, не может без людей, — констатирует Плисецкий со знанием дела. — Кошка гуляет сама по себе, разве нет? — Отабек сидит рядом с Юрой, привалившись спиной к стволу дерева, и смотрит на звёздное небо. Спать не получается, да и непринято, когда в любую минуту возможно нападение. Сегодня был на удивление спокойный день. Посёлок оказался пустым, люди были эвакуированы. Но приказа отступать не поступало. Отряд капитана Алтына разбил палаточный лагерь из семи палаток, в одной из которых расположились врачи. С Юрой было ещё двое. Знакомый Отабеку с давних пор Яков Давыдович Фельцман и «тёмная лошадка» в лице слишком улыбчивого Виктора Никифорова. — Не гуляет, жрать охота и за ухом, чтобы почесали. Всё это бабушкины сказки про независимых и сильных кошек, — фыркает Юра, но не без улыбки. Алтын боится того, как хорошо ему рядом с этим ироничным отважным парнем. Парень. Он не знает, сколько Плисецкому лет. Около тридцати, наверное, но выглядит он на восемнадцать. Вечно молодой. У Отабека холодеет спина от этого сравнения, так называют солдатиков, которые погибают раньше, чем успевают своих детей понянчить. Больше Алтын так о Юре не думает. Просто отличные гены; наверное, и родители его такие же красивые и молодые. О родне он спрашивать стесняется. Личное. А Юра не любит, когда ему в душу лезут. Часто говорит про деда, этого должно быть достаточно. Хотя, на уровне подсознания, капитан понимает, что только дед у Плисецкого и остался. А жена? А от жён врачи на войну не уходят по собственному желанию. Юра москвич. Отабек тоже останавливается в столице, когда не воюет. Можно было бы пересечься. — Юра, как ваше плечо? — тихо спрашивает Алтын. — Как новое, кэп, — вспоминать тот момент Плисецкий не хочет, чтобы не злиться на хорошего человека, ошибки допускают все. Но цена ошибки Алтына могла быть слишком высока. Бесценная жизнь человека. Ребёнка. Юра считает до десяти и шумно протяжно вдыхает через нос, крепче прижимая к животу тёплого кота. Пушистая урчащая печка. — Курить хочется. — Нельзя. — Капитан очевидность, — Алтын наверняка знает, что Юра сейчас улыбается. Увидеть бы. А внутри разрастается тревожное предчувствие. Слишком спокойно всё. Не бывает так. Словно затишье перед бурей. — Юра, оружие при вас? — Нет, кэп, проебал днём в посёлке, теперь вот безоружный и беззащитный. — Не смешно, — серьёзно говорит Алтын, понимая, что это шутка. Дурацкая, но шутка. В стиле доктора Плисецкого. — Да при мне, при мне. Не будь таким серьёзным, капитан. Всё ж хорошо. Сидим тут под дубом вековым, хуи пинаем, как будто на шашлычок с ночевкой выбрались, — Алтын слушает Юру вполуха. Вглядывается в темноту перед собой, сосредоточившись на звуках. В лесу тихо, только голоса ночных птиц иногда оживляют задремавшую природу. Надо бы проверить часовых у дороги на границе леса и посёлка. Но Отабек не хочет оставлять Юру. Боится за него. Беззащитный. Пошутил дурак, а у капитана душа из-за этого не на месте. Он ведь и правда уязвим, как и все они сейчас. Это солдаты обучены реагировать быстро. А врачи? И толку, что умеют стрелять? — Юра, идите в палатку. — Не понял, — возмущённо шепчет Плисецкий, поворачивая голову к Алтыну. — Я проверю часовых, вам нельзя одному оставаться. Идите в палатку, — почти умоляюще, но твёрдо повторяет капитан. — Пожалуйста, Юра. — Ладно, — Плисецкий всегда был бесстрашным задирой. Не боялся ни Бога ни чёрта, а только праведного гнева своего деда. Поэтому и ерепенится сейчас, бесится от того, что Алтын так печётся о нём, словно о несмышлёныше каком-то. — Спасибо, Юра, — поднимаясь с земли, говорит Алтын и вовремя одёргивает себя и руку, которую тянул к Плисецкому, чтобы помочь ему подняться. — Ой, всё. Иди уже, — Отабек кивает, вешает на плечо «Калаш» и уходит. Юра смотрит ему вслед, хотя темнота скрывает Алтына моментально, рассмотреть что-то на расстоянии вытянутой руки уже невозможно. Никифоров и Яков тихо переговариваются, лёжа поверх спальных мешков. Ничего не говоря, Плисецкий укладывается на своё место спиной к коллегам. Кот послушно вытягивается вдоль тела нового хозяина, продолжая исполнять роль грелки. Юра закрывает глаза и думает о капитане: попёрся в ночь глухую в дебри эти, дурак, лучше бы остался со мной сидеть, тихо ведь всё, нафига часовых пасти, что они, дети малые, не отражают разве ответственности своей. Но, конечно, Плисецкий всё понимает, и то зачем попёрся, и то почему часовых всё же надо пасти. Привычка юности тревожной — придираться буквально ко всему, оспаривать, не принимать, отторгать и непременно гнуть свою линию. — Юрочка-а, не время заводить полевые романы, — елейный голос Никифорова противно расползается в ограниченном пространстве палатки. Юра совершенно здраво игнорирует выпад Виктора, ему только ответь, словесный батл до утра будет продолжаться, пока у обоих языки не отсохнут. — Да отстань ты от него, Витя, — шикает Фельцман, и Никифоров замолкает. Правда, через минуту снова что-то говорит, но обращается к Якову. Тревожная дрёма окутывает медленно. Плисецкий иногда лениво открывает глаза, видя перед собой густую темноту. Веки тяжелеют. Он не замечает, как засыпает под тихие убаюкивающие разговоры коллег. В отрывистом сне видит деда на кухне. Он ловко стряпает пирожки и рассказывает внуку о чём-то очень добром и светлом. Они смеются. Юра смотрит на себя со стороны, он ещё тот ершистый подросток, который искренне смеётся и является самим собой только рядом с дедушкой Колей. Смех резко затихает, словно звук выключили, только картинка остаётся, они с дедом с открытыми растянутыми ртами и узкими щёлками глаз. — Стреляют, Юрочка, попробуй пирожок. — Что? — Плисецкий, мать твою, просыпайся!!! — Деда… Его бьют по щекам, и Юра, наконец, открывает глаза. Подпрыгивает на ноги, трогает кобуру с выданным Отабеком «Макаровым», проверяя на месте ли. Сгибается, чтобы вывалится из палатки. За шиворот его ловит ручища Фельцмана. — Куда, идиот, подстрелят же! — Яков толкает Юру на землю. Но стреляют не тут, дальше. Суки дождались рассвета и ломанулись из укрытий. Юра оглядывается по сторонам. — Никифоров где? — он почти кричит, бесится от того, что Фельцман цыркается с ним, как с медсестричкой. — Там! И я пойду, а ты носа, чтобы не высовывал! — Заебали беречь! — рычит Юра и, подрываясь, отталкивает Якова, всё же вырываясь из палатки. Вокруг никого, пустота. Где-то там слышны крики. Вот только где? Юра впервые теряется и не знает, в какую сторону бежать, выстрелы раздаются отзеркаленным эхом. — Блядь, блядь, бля-аадь! Но никуда бежать не приходится. Через мгновение из лесной гущи появляется один из часовых. Плисецкий не знает солдата по имени, просто видел, как Алтын отправлял его вчера. Он тянет на себе Отабека, перекинув его руку через плечо. Юра бросается к ним и, не контролируя себя, орёт на солдата: — Положить! Аккуратно! — капитан в полуобморочном состоянии, но ещё в сознании. — Куда его? — Не знаю, не видел, — у парня глаза огромные, испуганные, голос дрожит. — Я нашёл его, спросил, может ли идти, он кивнул. Поэтому я его вот так …на плече. — Ла-аадно, ладно, хорошо, молодец, — говорит Юра, глядя на бледного Алтына. Осматривает голову. Крови нет совсем. Задирает на нём неплотно прилегающую камуфляжную куртку и чёрную футболку под ней. Живот чистый, ощупывает ледяными руками рёбра. При этом бросает взгляд ниже. Зелёные штаны в крови. Рёбра целые. Быстро щупает пульс. Юра суетится, волнуется, как никогда. Садится у ноги Отабека. — Ссука прямо в колено, — Плисецкий бьёт кулаком по земле, знает, сколько проблем бывает с такими повреждениями. — Навылет. — Юра, — слабый голос заставляет его повернуть голову. — Здарова, капитан, жить будешь, — Юры затравленно улыбается и смотрит, как Отабек закрывает глаза. *** На территории госпиталя приторно пахнет облепихой и свежескошенной травой. На лавочках сидят пациенты с посетителями. По двору наставлено немало лавчонок, вояк не заставишь торчать в душных палатах, как только поднимаются на ноги — сразу во двор, за свежим воздухом и надеждой на скорейшее выздоровление. Юра медленно идёт по дорожке, мельком рассматривает лица мужчин. Он почти подходит к крыльцу, когда во взгляде мелькает узнавание. Плисецкий сворачивает и, пройдя ещё метров сто, останавливается. — Здравия желаю, — солнце бьёт по глазам, Юра улыбается и, щурясь, смотрит на похудевшее лицо Отабека. — Юрий… Юра, здравствуйте, — Плисецкий одет в узкие чёрные джинсы и футболку с тигром, длинные волосы треплет тёплый ветер, и выглядит он уже даже не на восемнадцать, а на пятнадцать. Отабек отмирает и спрашивает: — Юра, сколько вам лет? — Бля, кэп, тебе вроде не башку прострелили, что за вопросы? — Плисецкий совсем не так представлял эту встречу. Но это ж Алтын, когда дело касается его — предсказать ничего невозможно, только знай наверняка, что «спасибо» и «пожалуйста» ты услышишь в любом случае. — Старый я уже лапоть. Как колено? — Хорошо. Спасибо, — Отабек не отводит глаз от Юркиного лица. — Чо, рад видеть? — Очень, Юра, — и только сейчас смущённый Алтын прячет взгляд. А ещё он стесняется своей слабости и неполноценности, косится на костыли. — Поправляйся скорей, пересечёмся как-нибудь в Москве, я вроде как пока на передовую не собираюсь. Вот поправишься, восстановишься, и вместе рванём людей спасать, — Отабек смотрит удивлённо, пока до него не доходит весь смысл сказанных Юрой слов. Вместе. И не важно, что он своё уже отвоевал, что с такими травмами никто его не отпустит дальше штаба, и Юра тоже прекрасно это понимает. Но они найдут выход. Вместе.