захлебнёшься собственной рвотой

Это прохладное майское утро по обычаю должно было съесть Мирона заживо, сомкнув мягкую плоть в челюстях, жестоко обглодав до белоснежных хребта и костей, если бы не начиналось с благой мысли об амфетамине. Этим утром он не валялся лениво в постели, не размышлял за завтраком, состоящем из растворимого кофе и сигареты, о своей жизни, не пил болеутоляющие таблетки от рези в голове, не расхаживал по комнате, думая, что надеть на работу или очередной движ. Этим утром он резво соскочил с койки, перечитал адрес, что дал ему поставщик, принарядился в нейтральную черную куртку и рабочие ботинки и вывалился из подъезда с самым рассветом. Это утро не успело начисто сжевать и выплюнуть Мирона, потому что его ждала закладка и трёхдневный праздничный отгул. Добросовестный и милый сердцу кладмен ничего не подкинет, если не поработаешь с банкоматом. Жестокая и суровая жизнь никаких ништяков не преподнесет, если не вмажешься. Три грамма, конечно, маловато, но в этом месяце и зарплата была совсем скудной — Федоров долго валялся на неоплачиваемом больничном из-за сломанного в драке с шафками носа. Но тощенький кошелёк ведь не помеха чудному отдыху? Об этом думал Мирон, пока шароебился по узеньким проулкам и кривым улочкам, разумеется, позорно оглядываясь, шугаясь и продумывая, куда бежать в случае чего. Это «чего» под кодовым названием «приняли» висело Дамокловым мечом не над одним его приятелем-объебосом, поэтому действовать надо было осторожно и грамотно. Провести пятилетку за решеткой за какие-то семена, порошки и камушки — перспектива неутешительная, но, увы, вполне вероятная. К счастью, место назначения было не столь далёким как в прошлый раз. Тогда, ради пропитанных кислотой красивых, разноцветных картинок, он ебошил через лесополосу в град и бурю в одном бомбере, поэтому промочился и извазюкался напрочь. Зато, лечась дома марками и медом, он смог по-иному взглянуть на трилогию Вачовски. Говоря православным языком, все шло по плану — предоплата давно сделана, координаты понятны, погодка заебок, да и на улицах похмельная воскресная пустота. Главное — чтобы никто не вскрыл сокровище раньше, а то такая развлекуха у них водится. Раскурочивать чужие закладки — попасть в аду в отдельный котел с кипящей смолой, но наркоманов будущие дела метафизической души волнуют едва ли. Наркоманам бы не попасть под колпак, да иметь при себе штырящее дерьмо — вот тебе и рай земной, вот тебе и божьи лобызания. Федоров не на суровой подсадке, если что. Не как Шокк. У Шокка всегда при себе был стерильный баян, да жгут, ему уже давали условку, а еще в его хате всегда стоял ядовитый запах гари, такой, что глаза слезились, и скулы сводило, а по углам всегда разбросаны были невменяемые друганы-уголовники. Он колол себе свою сраную бодягу в вену в паху, потому что руки были уже совсем сожжены гадкой смесью, и это выглядело пиздец убого и отвратительно. Из-за этого он который год не мог пройти медкомиссию и найти нормальную вакансию, поэтому болтался по каким-то стройкам и складам, устраивался чернорабочим, получал в конверте и вкладывал ее в свою же зависимость. Жрал там казенные харчи вместе с хачами-гастарбайтерами, тошно подумать, получал зарплату меньше этих ебучих эмигрантов, а потом пиздячил их по почкам в грязную кашу по пятничным вечерам, вместе с бритоголовыми братьями-скинами под дружный пьяный гогот и нацистские лозунги. — Мы не трусливые шафки, которым лишь бесцельно помахать кулаками, понимаешь. И не западные либерасты. Мы чистим улицы от всего этого нерусского отребья, — говорил ему как-то Шокк, когда побитой собакой приполз к порогу съемной хаты Федорова, контуженный, с порванным плечом и сочащейся из него кровью. Помнится как сейчас. Пятно на белой футболке, щека в мясо, совсем новенькая татуировка со свастикой красная, хотя красить он ее не собирался, костяшки, с A.C.A.B. под кожей, содраны, в хмельных глазах кишащие черви ненависти, в голове адреналиновый бум и необузданная агрессия. Ну, Мирон в комнату тело втащил, помог, обработал неумело, берцы с коричневыми шнурками подчистил, посидели потом, поговорили. — Ну вот чо ты, традиционный скинхед, носишься со своими рудбоями да многострадальными хиппарями, как инфантильная педовка. Все труъ давно перешли к неонацистам, к бонхедам, дела делают. Мирон молчал тогда. Пиво посасывал, башку лысую тер. А Шокк скалился и свое затирал. — Ну я знаю, основа, корни, Англия 60х, пролетариат в подтяжках, рабочий класс, регги, Oi, ска. Но ведь и тогда пакистанцев охуевших били, сечешь. И сейчас на наших, блять, улицах, в нашем доме эта черная басурманская нежить толкает свое дерьмо. С какой стати? Мы тут хозяева, — в грудь, барабан, обтянутый кожей, бил, смотрел волчьи, штаны из «Военторга» оттирал, хлестал водку из горла, а Мирон все глядел, глядел, да пропитывался. — Ну мы, понимаешь, мы должны их на место поставить, я тебя на следующую облаву, Мирошка, с собой возьму. Будем за чистоту расы стоять, унтеров истреблять, пусть не лезут, блять, а сидят в своих аулах, каждому свое, тебе понравится, — все обещал тогда Дима, не хуже наших властей и СМИ, и Мирон повелся, повелся, блять, загорелся, как евреи в печах, стал восторгаться арийским дрочевом и идеями уничтожения неугодных. Уж больно вдохновлял Шокк, уж больно красивыми речами местные тусовки HC-скинхедов описывал. — Мы — семья, мы — братство, мы стоим плечо к плечу, а они лохи, замороши, кто орлы, кто канарейки. К какой категории принадлежишь ты? Присоединяйся, Мирон. Я буду тебя ждать. Федоров сперва пытался ультраправые взгляды Димы серьезно не воспринимать, но тот продолжал с ножевыми в боку к нему приходить, толкать саги, кидать зиги, кельтские кресты сажей на обоях рисовать, вешать свои клетчатые рубашки сушиться, оставаться на ночь, шутить про скинпедов, педерастов, ковыряться отверткой в Мироновских кишках, ковыряться иглой с краской в Мироновских руках, заполнять кровью тетрапак и влюблять, влюблять в свое боевое, вечно правое предсердие. Стал Мирон трепетно следовать за ним. В отряды втерся, в маршах участвовал, уединялся в пропахших пивом туалетах после рейва, спал на заднем сидении в разваленной ладе, укрытый Диминой курткой, Диминым теплом и тяжелым дымом Беломора. В отличие от своих товарищей, питающихся только пивом, Шокк был на системе довольно давно. И Мирона подсадил. Мирон в расход себя пустил, как спичка сгорел за пару лет, пацан в мартенсах стал серьезным дядькой с полированной головой, наколками покрытый, с Гитлером дружный, протестом нашпигованный. Потом Шокка по 228 привлекли, так Мирон ему передачки таскал, но уже как-то растрескалось все, трещинками пошло, изнутри протухло. Остался Мирон один, тридцать лет, перспектив нихуя, изнутри тесно, забыл, как дышать. Ходил на работу, по выходным употреблял, также с лысыми звенел гранеными стаканами, тот же хайль, то же субкультурное дрочево, и не то чтобы было плохо или тяготно, просто никак. Вот и сейчас обыкновенно. Обогнул девятиэтажный дом, закладка ждет под елочкой. Под ребрами свербит от желания нюхнуть порошка. Хочется целовать пакетик, хочется ухватить его тонкими, дрожащими пальцами, хочется спрятать его во внутренний карман, донести бережно до дома и припудрить носик, унять боль, потом пойти дать кому-нибудь пизды на очередном движе, умыться кровью, повторить цикл. Но, видимо, худшие опасения Мирона подтвердились. Его как водой ледяной облили. Какой-то ссаный наркот уже копался в том самом месте, распуская свои длиннющие руки-макаронины. Сперва Мирон заволновался, перепугался и решил дать по тормозам, съебать, вдруг чо, к Диме на парашу не хочется. А потом понял, что вряд ли это легавый, а очередного задохлика он пополам мигом свернет. Сплюнул, подошел, желваками поиграл и как въебал пидору меж лопаток. Тот повалился с воплями, заорал, ну, Мирон еще и в переносицу его ударил, чтобы наверняка. Парень выглядел, конечно, очень плохо. Налет наркомании был прекрасно заметен: он был тощ, сер, грязен, будто из гаража батиного месяцами не выбирался, и вообще его надо в поликлинику сдать, для опытов. — Слышь, ты чо, охуел? — за нос держится, смотрит обиженно-обиженно, а глаза-то в разные стороны, явно вштыренный, куда тебе еще-то, — мэн, я владею джиу-джитсу, тебе показать стойку «кузнечик дирижирует — трава колышется»? Или может быть «дракон полирует жемчужину»? Я ща как встану и тебе въебу, — спайсушник ебаный, сразу видно, бить такого жалко. Мирон смешок пропустил, клад забрал, да обратно идти собрался. А ему вслед: — Нихуя себе, тру-скин, вот так встреча, мы, панки, таких столько раз били, — продолжает голосить, а сам ладонь закусывает, жалобно поскуливает себе под нос, — блин, так вмазаться хочется, хочется, хочется, чтоб ты сдох, гондон! Панки, блять. Вот где они, панки сейчас, спайс по дворам ищут. Мирон, как и полагается бравому скинхеду, ненавидел панков, часто они устраивали взаимные драчки, и этот такой же выродок с нашивками, фанат Летова, благо ирокеза нет, прокурил ирокез. Ну, Мирон смеялся, смеялся, так до дома и дошел, там и распотрошил пакетик. Хорошо было. Потом Денис Луперкаль написал, позвал матч футбольный в пабе посмотреть нашими, очередной съезд правых зигаметов, короче, вечерком подплывай, выпьем. Мирон тут же согласился. Прозанимался ерундой весь день, а потом вырядился, побрился, левисы в мартенсы, подтяжки, рубашка, бомбер оливковый, красавец-мужчина, выбрался из бетонной коробки и замаршировал превеселый к знакомой забегаловке. По дороге бультерьера любимого покормил, что по дворам тут бегает. Кто-то выбросил собаку на улицу, да съебал, они с Шоком все его к себе взять хотели, да не тот образ жизни — их могло неделями не быть на квартире. А хороший пес-то, смышленый, но, сука, злой. Мамаши с детьми его как огня боялись, все пытались живодеров нанять, чтобы усыпили, но хуй там. Пес скорее руку отгрызет, чем поймать себя позволит. А вот Мирона с Димой он любил. Руки лизал даже, гладить по короткой белой шерсти позволял, чуял — свои. Мог месяцами где-то пропадать, а потом возвращался и верно ждал, когда мужчины выйдут — покормят старика-скитальца, поиграются, да по делам пойдут. В пабе что-то совсем многолюдно было, Мирона это раздражало ужасно, пока он эль не заказал. После пинты стало лучше, и хотя матч был очень тухлый, конечно, зато байки товарищей интересные. Кого посадили, кто кому поднадавал, какие чурки оборзевшие, антифа опять рыпаются, давайте их прижмем и подобная радикальщина. Мирон слушал, слушал, зевал, рот кулаком прикрывая, решил взять бошки на остатки зарплаты, а когда захмелел и пошел отлить, наткнулся на того самого пацана, которому сегодня нос расквасил. Парень уже был более-менее в себе, вменяем, даже помыт, кое-где торчали волосы, правда, не от грязи, а от лака. Видно внешне, что, действительно, панк, причем, говнарь явный, причем такой, что называется, не русский Сид Вишес, а сосед по парте сыч-Славка, который сфинктеры рисует и про оборону на переменах орет. Мирона он заметил, в улыбочке преехидной расплылся, зигу кинул, подкатил и давай что-то задвигать о том, какой Мирон нехороший человек. Наци-панки это, конечно, взаимоисключающие параграфы, но парень бил себя в грудь, упорно фашней называя, цитировал что-то из Dead Kennedys и Skrewdriver и очень агрессивно пытался втесаться в ряды. Забыв о былых обидах, он мило присел Мирону на уши, рассказывая, как пил мочу из кроссовка, от ментов убегал, в подъезде ебался, да подобные кулстори из склепа русского маргинала толкал. Если бы он леваком был, его бы здесь давно уже отпиздили, но раз тоже националист — относились терпимо, но настороженно. Факт того, что он в стане врага, кажется, панка вообще не волновал — он гоготал, тряс залупой и вызывал в Мироне колоритные и неоднозначные эмоции. Славик — ну, так и предполагалось — имел погоняло «Гнойный» и вполне ему соответствовал, заливая крайне неприятную дичь. В конце концов, от Мирона он отцепился, доебывая какого-то жирдяя в красной кофте, который, кажется, вообще мимо проходил и пить не собирался. К ночи Мирона замутило от духоты и вони, и он поспешил ретироваться домой. Что-то давило изнутри, тянуло вниз, нахлынули отходняки, поэтому хотелось скорее вернуться в родную двушку, покинув толпу. Остальные решили ехать творить угар на улицы, и вскоре паб опустел и успокоился. Федоров выскользнул из помещения и свернул на бульвар. Раскурив сигарету и поспешив сократить путь, пройдя через подворотню, он неторопливо шагал, выветривая остатки алкоголя в голове. Все опять начинало бесить. Что у него есть? Бывший брат по разуму в тюряге, пропахшая экзистенциальной тоской квартира, зависимость и ультраправые взгляды? Охуительно весело. К горлу блевотина подкатила, но Мирон пересилил себя. Остановился у стены, испещренной граффити, постоял немного, подышал, как вопли знакомые услышал и решил, что у бога на него явно какие-то обидки и счеты. Иначе как еще объяснить то, что в паре сотен метров, где-то за лестницей, орал все тот же Слава, которого он видел уже два раза за сегодня, чего явно бы не желал повторить. Но, по ходу, бог троицу любит, любит во все щели, и ему придется опять видеть этого недочеловека. Мирон усмехнулся, сигарету затушил и пошел на крик, ну чисто от нехуй делать. Двое чеченцев пиздячили Славу, явно не собираясь останавливаться, пока не отобьют ему печенку. Он кричал что-то про еблю девушек Ичкерии и пытался уворачиваться и даже отбиваться, но комплекция была явно не та. Типичная пиздилка русака и хачей, и, кажется, на победу Гнойному рассчитывать не стоило бы. Федоров вздохнул грустно, на небо с болью посмотрел и решил не ждать, пока Карелина посадят на бутылку за его длинный язык. Он ворвался в бой как истинный бонхед, почти Саня Белый с кастетом, и давай лежачего отбивать от эмигрантов из Грозного. Ну, те Славку бросили, и давай Мирона колотить, угрожающе на своем хрипя, но и Федоров не первый раз в уличных боях участвует. Вминал кулаки в тела, вминал, пока игра грязной не стала — один достал перо. У Мирона тоже подобный кишкодер был, но обычно он его не использовал — можно и труп после себя оставить, а это никому не надо, цель не в этом. Чеченец угрожающее оружием покрутил, оскалился, второй — руки Мирону вывернул, а Слава в это время кое-как оклемался и тоже вошел в игру. Так прыгали они и махались долго, пока один из мусульманских братьев не вырубился с хука, тем самым ставки все изменив. Теперь их было двое против одного, что добавляло какой-то надежды и силы духа, и на Мирона хуй пойми что нашло. Какая-то кипящая ярость, обида за Диму, за себя, за весь этот мирок — все это заставило Мирона выхватить кинжал и сдуру вспороть чеченцу брюхо, пребывая в состоянии полнейшего аффекта. Он наносил удар за ударом в плоть, пока Карелин не оттащил его от жмура. — Ебать, чо ты наделал! — зашептал Карелин в панике, — ты его убил, блять, он мертв, блять, пиздец. — Нет, нет, я... — Мирон дышал тяжело, в Славу вжимался, осознать не мог, такого раньше никогда не было, биться на кулаках, как гопники, как околофутбольщики делают, это одно, а убивать — это табу, это запрет, это уголовка, — он живой, я сейчас… Глупые попытки вспоротые кишки обратно в тело засунуть, медленное понимание произошедшего. Дима за наркоту на три года сел, а Мирона сейчас на все двадцать посадят. — Что я наделал, — заголосил, из скотины в человека превратился, — господи, что я наделал, Слава. Слава сам, виновник торжества, загривок тер, лихорадочно соображая, что им вправду делать. Благо свидетелей никого, только они вдвоем, полтора землекопа, труп и еще один в нокауте. Обычно, перо моментально не убивает, но тут все картишки сошлись — подох моментально. — Тихо, не ори, а то сейчас сбегутся, — помолчал немного, поразмышлял, руки о куртку потер, — пойдем отсюда, пойдем. Встали, Мирона трясет всего, идти не может, дурно, тошно, страшно, убийство все-таки, не бывало еще такого. Товарищи-то его и перегибали палку — их сажали потом, надолго, и Федоров боится, боится похожего, не хочется в тюрьму. — Я убил, Слава, что мне делать, меня засудят, блять, посадят, — теперь не только рвота подступает, но и слезы, жалкие такие, малодушные, и это все Карелин виноват, херли он вообще до чеченов доебался. — Не посадят, мы не скажем никому, — Слава в плечо рукой впился, за собой повел, — я тут живу в соседнем доме, двинули. — А эти? — А чо эти? Им уже не поможешь. Себя спасать надо. Мирон кивнул, у самого коленки дрожат, боец, блять, у Шокка-то не дрожали, когда с героином принимали, трус, не мужик нихуя, Дима бы не боялся, да ты не Дима. — Ты это, ты не виноват. Это была самооборона, понимаешь? — Какая самооборона, когда я его выпотрошил? — Ты меня спасал. Ты меня спасал. Звучит благородно, а на деле хуйня вышла, которую не исправить, не подправить. — Теперь ты меня спаси. — Погнали. И поползли они к квартире Карелина, а ночь стояла такая светлая-светлая, и гремел весенний гром, и теперь у них одна тайна на двоих, и одна завязка общей истории.