захлебнёшься собственной рвотой

Добраться до обетованной хаты Карелина было действительно сложно. Сложнее, чем на первый взгляд. Блять, да потому что Мирон не шел. Не мог идти. Был не в состоянии унять то лихорадочную дрожь, то нескончаемый поток слёз, всхлипов и жалобных рыданий, то тупой ступор. Чудом Славе удалось схватить Федорова за рукав побагровевшего от крови бомбера и потащить, поволочить за собой, как дети несут игрушку из песочницы. Игрушку, абсолютно не сопротивляющуюся и, кажется, уже саму себя похоронившую. Мирон сдался. Мирон испугался. Мирон слабак и трус, который может махать кулаками только в огромной компании таких же бритоголовых бандюганов, либо нападать со спины, как настоящая мразота. Мирон не хочет отвечать за труп, который они разукрасили и вспороли. Или уже два трупа, может быть, хуй знает. Зато Слава, который казался Мирону типажом тех придурковатых и помешанных нарков, что не держатся за свою копеечную, вшивую шкурку — наоборот — очень агрессивно барахтался, стремясь выплыть из кровавой реки, из темной пучины, которая втягивала их беспрерывно и безжалостно. И Мирона, который, как ярмо тянул вниз, отчаянно пытался спасти. — Заткнись, прошу тебя, заткнись. Ты сейчас своими воплями всех ментов разворошишь, всех зевак сгонишь! — упорно настаивал Слава, бешено проталкивая истеричного Мирона ко двору, — замолкни ради всех нас, замолчи-и-и! — Я. его. Убил… человека. Тебе ясно? Живого. Человека. Я убил! Я! Собственными руками. Я… — Блять! Блять! Сука! Слава в ярости остановился и зажал рот Федорова двумя руками. — Давай я убью и тебя, с тремя жмурами мне будет точно легче, чем с вопящим тобой! Трупы хотя бы молчат, — с силой и ненавистью давил он ладонями на влажные полуоткрытые губы, искусанные и соленые, и не унимался, с нажимом твердил, — либо ты сейчас прекращаешь устраивать ранние похороны по нам, либо я бросаю тебя тут. Просто, блять, нахуй, почешешь сразу в отделение. Себя сдашь. Меня сдашь. Только меня вы и днем с огнем не найдете, будь уверен. Забились, братишка? — В смысле бросаешь? Да это все из-за тебя! Ух, да если бы не ты, я бы…- Мирон не мог ответить, так как рот был плотно сжат, но Слава легко прочитал это волнение по яростному выражению лица Федорова, по его сдвинутым к переносице широким бровям, по его искажённой роже. Его физиономия вообще очень забавно распухла, и он не мог скрыть ни единой своей эмоции. В этих влажных глазах и дерганной мимике было все — от сжигающей, кипящей злобы до вымученной жалости к себе, от бурлящего гнева до щемящего ужаса. Его бравада быстро скатилась до беззащитности и мольбы о помощи, тихой такой мольбы, скорее молчаливой. Он был в настоящей крайности — поколотить Славку, влезть в петлю, прибежать в мусарню первым с повинной, свалить из города, напиться, заехать к любому брату по субкультуре и попробовать найти себе крышу. Он уже был готов на любые ставки и любой джекпот, и все бы уже завершилось так или иначе, зловонным бараком или колонией строгого, пулей в лоб или пулей-дурой в висок, если бы не. Если бы не Слава, да, который все еще неугомонно и настырно вытаскивал слабое тело из пожара, из огненной геенны, которая началась с внезапного самовозгорания, не замечая того, как плавилась и его куртенка, как прилипла к бледной коже, не думая о том, что придется потом ее вместе с мясом отдирать. — Ну, хорошо, хорошо, не брошу. Как же я брошу-то тебя теперь. Только молчи, ладно? Мы почти пришли, — успокаивающе зашептал Слава и осторожно убрал руки, — давай, побежали, Мирон. Нам нельзя больше светить своими рожами, если мы не хотим на нары. Мирон спешно кивнул, и они ринулись в сторону облупленной, горбатой многоэтажки, угрожающе нависавшей над всем крохотным двориком. Забежали в вонючий подъезд, проехались в обосанном лифте, и, когда, наконец, железные двери Славиной каморки со скрипом отворились, а хозяин хаты затащил Федорова за шкирку внутрь, можно было сказать одно — Карелин, блять, уверовал. — Всё, — выдохнул он, закрывая дверь еще и на цепочку, как при Советах, — теперь мы в относительной, но всё же безопасности. И через пару секунд. — Располагайся, типа, будь как дома. У меня тут срач, извиняй великодушно, но нам же, по сути, только переночевать и слинять, так что шмотье свое ты не заляпаешь. Это было похоже на неприличную и желчную издевку. Вся одежда Мирона была в крови. Он очень метко испачкал все — от дорогой куртки до обуви. И лицо. Сейчас, при слабом свете единственной лампочки Ильича Слава видит — их лица в крови, как и руки. Они походят на шакалов, что копались в туше старого, мертвого зверя, на волков, чьи клыки и когти побагровели от крови. И теперь с шерсти и морды капает жидкая смерть, ядовитая и жуткая, блестящая на солнце и отдающая железным привкусом. — Я сниму? — тихо спросил Мирон, чертыхнувшись, и Слава остро заметил, как того выворачивает наизнанку от отвращения к себе и к этим тряпкам. И не дожидаясь ответа, Федоров стянул с себя все кроме трусов и брезгливо откинул куда подальше. В этом обнажении не было ничего прекрасного или сексуального, что имело бы подтекст или претензию. Мирону тошно от себя и от того, как липнет к нему кровь убитого. Он не хотел быть героем подобного. И ему плохо. Ему до омерзения паршиво и страшно, как было бы любому человеку, что балансирует над зияющей бездной. — Хуя интим, — беззлобно хмыкнул панк и тоже разделся, но спокойнее, без резких движений и треска ткани, а потом сказал по секретику, — только это, воды горячей нет. Отключили. За неуплату. Ну, я тазик нагрею. Мирона это будто бы не удивило. Он весь дрожал и, кажется, старая пластинка, кто, как, кого убил, сейчас опять завелась бы, а Карелину это не надо. Битый битого жалеть будет. Ага. А слепой вести слепого, наощупь. Нет, спасибо, не голодные. — Слушай, раз уж мы с тобой вместе повязли, давай как-нибудь вместе и выбираться. Надо из города съебать завтра. Прям с утреца. У тебя деньги хоть есть? — Нет у меня нихуя. Последние на бошки потратил. — Ну и у меня нет. И что же делать? — Я не знаю, Слава, я не знаю, — опять начал причитать Мирон, закрывая лицо руками, и его ведь действительно жалко. Он будто постарел лет на десять, а может пятнадцать, и как бы он не стыдился сейчас себя — слезы из огромных глаз предательски капают. Гротескный ужас наказания за преступление навис над ним как топор палача над шеей, непосильная ноша мучений совести и ужасов, невозможность побыть наедине с собой. Теперь по пятам за ним будет ходить видение того, как он зарезал человека, как тот корчился, стонал, как упал замертво, и как Мирон засунул перо в карман и убежал, скрылся как крыса, как из спасителя он стал убийцей, кровожадным и беспощадным. И это не смертельно желтый Петербург Достоевского, а он не Раскольников, и рядом не Соня Мармеладова, но его также колотит в этой мерзкой комнатке, и он также близок к обмороку, как Роденька в его худшие годы. Ему больно. До скрежета зубов, до хруста костей больно, и эту боль нельзя отдать, отбросить от себя, она не даёт забыться или передохнуть. И благородно переболеть эту боль Слава за Мирона не сможет. Не сможет полностью ощутить вгрызающуюся и разъедающую панику, обиду, и, в итоге, мольбу о помощи. И если утопающий хватается за тоненькую соломинку, безнадежно больной за белоснежный халат врача, пьяница за любимую бутылку спирта, а старый джанки за сочащуюся соком коробочку мака, то Мирон хватается за Славу. Потому что страшнее и больнее всего будет — остаться с этими демонами наедине, стать обедом, потонуть и погибнуть в собственном яде внутреннего ада. Потому и готов искать спасения у чертовски странного мальчишки, распиздяя-панка, случайно оказавшегося около Мирона, ставшего причиной всех бед. По крайней мере, всех сегодняшних бед точно. — Мирон, ты. Ты жизнь мне спас. Эти чурки меня в анус бы трахнули, знаешь. Поэтому мы обязательно спасемся, базарю. Не верится. Все равно больно и страшно. Мирон сглотнул и прикрыл воспаленные веки, чтобы не пялить покрасневшие глаза куда попало. Изношенный он совсем, старый, несчастный, да ещё и сгинет у параши. Охуенно пожил. Лучше Димы, блять, Дима хоть не убивал никого, наверное. Слава вышел, а Мирон остался один в тусклом полумраке и липком самобичевании. На кухне стоял звон посуды и падение каких-то ложек и тарелок. — Слава, вернись, пожалуйста, — зашептал Мирон судорожно и вцепился ногтями в кожу, — пожалуйста, не уходи. Карелин этого не слышал. Он поставил кастрюлю с водой греться. Принес почти чистое белье. Расстелил Мирону на диване, а себе на полу, так как кровати нет. В этой однушке вообще нихуя нет — лишь старенький телевизор, выгнутый диван, плакаты сексуальных и не очень Нэнси и Кортни, а еще тумбочка. На тумбочке пять слоев пыли и бутылка водки, а в тумбочке аптечка. Там всякие необходимые наркоману препараты и лист с проверенными номерами телефонов и телеграмм-каналами барыг, ну там спайсы-соль, нормальная тема. Вот и все. Даже старенького шкафа нет. Тряпье, дешевые шмотки с помойки, валяются на диване или под диваном. А вы думали русский андеграунд и панк живет со слитками гашиша у стены? Категориальная ошибка. На полу лежат пара умных книжек и недопитое пиво. Сейчас туда уляжется и Слава. — Бля, братан, жрать нехуй. Совсем нехуй. Переживем ночку или тебя совсем потащит? Просто я лично не любитель у себя находиться, ну ты понимаешь. Чо тут делать-то, в этой конуре. — Спасибо, но еды мне сейчас хочется меньше всего. — Вот и ладненько. Сейчас вода нагреется, можно будет умыться и лечь спать. Встанем часиков в шесть и съебем. Я все улажу. Мирон кивнул. Куда съебать они собираются, он не спросил. Вообще похуй, лишь бы не на шконку. В память отлично врезалось осунувшееся лицо Димы по ту сторону решетки на суде, монотонный судья в своей мерзкой мантии, равнодушно выносящий приговор, кучка ментов, наручники, слезы какой-то бабы. Потом она представится Мариной, то ли подругой, то ли бывшей женой, то ли соседкой по коммуналке, Мирон не запомнил. Она плакала ему в рубашку и обещала достать какие-то оправдательные бумажки. Обещала, что они вместе вытащат Хинтера. Ничего не вышло, к слову. А Мирон что? Его тогда напополам разрубило, ледорубом по черепушке, нахуй. Димочка, я буду приходить, Димочка, мы вместе справимся. Хуй там. Мирон, больше не приходи, меня ты предал. Фразу из толстенького сборника афоризмов о том, что «человек закован в своё одиночество и приговорен к смерти» на собственной коже каждой клеткой ощутил. И сейчас — идентичная хуйня. А рядом кто? Рядом, блять, Карелин кастрюлькой гремит. — Ну чо, вода согрелась, иди мойся. Я тебе сейчас кипяточек в тазик перелью. Сам справишься, браток? Я пока в телик позалипаю, извини, что не присоединяюсь, — смешно пошутил, комедиант, ебать, сам себе пососи. — Справлюсь, не переживай. Сперва пропылившийся бабушкин телик не врубался, и Слава прислушивался к стонам в туалете. Мирона полоскало. Долго. Душевно. Оставалось надеяться, что блевал он в унитаз, и, желательно, опустил после себя стульчак. Потом зашумела вода, заработал телевизор, и Слава ненадолго оставил этот мир, смотря увлекательную пьесу на канале Культура. Показывали какую-то то ли трагедию, то ли комедию, про неразделённую любовь клоуна и фокусницы, которая была без ума от дрессировщика, и весь этот балаган Славе не очень понравился, и он переключил на мультики. Только Никелодеон начал крутить какой-то очередной смешной мультсериал, как вышел из ванны Мирон, лишившийся красного, но зато с зеленоватым оттенком ебла. — Ты как? — А ты не видишь? Тебе пояснить надо? Хуево мне, хуево, ты себе не представляешь, блять, как. Огрызается. Жалуется и огрызается, что умеет, то и делает. Слава пожал плечами и тоже сходил искупаться. Когда вернулся — Мирон без интереса щёлкал пультом и переключал каналы. Документалка о наркотиках и беспризорниках, конспирология по Рен о боге и человеке, о взаимосвязях Иисуса и Иуды, какая-то пошлятина о притонах, передача о вреде алкоголя, новости — смотреть было нечего абсолютно. Ну, а что он хотел-то? — У меня где-то диск с Бригадой валялся, — почесал затылок Слава, — ещё Брат есть, и там, Тарантино, вроде. Могу поискать. — Спасибо, не надо, — Мирон дернул головой и накрылся стеганым одеялом, отворачиваясь к стене с ободранными обоями, — я попробую заснуть, Слава. — Тогда я тоже, — Карелин вырубил телевизор и выключил свет, припечатался рожей к подушке, зевнул, и поспешил отрубиться нахуй в своем уголке, на коврике. По крайней мере, непривычный звук ворочающегося Мирона его охуенски убаюкивал. Через час он проснулся от того, что дым в хате стоял столбом и коромыслом буквально. Мирон курил, сидя на диване, подогнув голые ноги, а пепельницей для него служил он сам же. Федоров дымился, горел, тушил папиросу за папиросой о собственные конечности, шипел от боли, нажимал пальцем на вздувшиеся пузыри на коже. Это зрелище было поистине завораживающим. Слава тихо хмыкнул и посмотрел на свои тощие ноги. Они тоже были изрыты, они тоже были причудливым полотном, он, дурак, тоже бухим или удутым, усталым или возбуждённым, стремился оставить на теле отметку, что покроется корочкой, что зарастёт, что станет маленьким шрамиком. Что напомнит о том, что он ещё живой и способный чувствовать, а не сгнивший до костей наркот. — Я знаю, что ты тоже не спишь, хватит притворяться, — струйка сизого дыма растворилась в воздухе, а Карелин улыбнулся и снова прикрыл глаза, — да вижу я все, Слава, вижу. Иди сюда. — Ну вот, бля, разбудил меня, — скривил рот панк и всплеснул руками, — не поверишь, я выспался. — Я не смог. Будешь? — Буду. Мирон приглашающе похлопал по комку одеяла рядом и бросил туда пачку сигарет и черный Крикет. Слава залез на диван и закурил. Дыма полные легкие, в дыме вся комната, потолок, пол, пепел летит на простынь, оба потонули в дыме, в лицо летит дым, обнимает два трупа, сочится из тел, полирует угловатые, холодные тела. Затушил сижку Слава о предплечье Мирона, на что тот не отреагировал. Вторую затушил о щеку. Третью хотелось в глаз. Ну, а что такого? — Извини. — Наплевать. — Водки? — Ебашь. «Хаски» зашла охуенно. Мир плыл перед глазами, и все беды казались не страшнее тараканов. Слава под ухом бубнил правда, но тоже не смертельно. — Ебал эту жизнь, ебал, — пьяный Карелин, который весь день казался Мирону слабоумным и обдолбанным, стал говорить воистину умные вещи, — ебал эту сраную квартиру, доставшуюся от мамки, ебал эти тупые законы, ебал это тоталитарное государство, ебал обосанное, пошлое бытие, которое давит так, что без медикаментов невозможно провести и день, — глоток, кашель, — у меня ведь и друзей-то нет толком, у меня никого. Потому что наркоман и правый. Мой друг Гитлер. Ну и Мишаня с Ваньком есть. Завтра к ним двинем, за город. Лес, шашлычки, банька, свежий воздух. Манит? Там ещё сарай есть с сативой. Они садоводы, такие что. Ну ты понял. — Слава, спасибо, но, наверное, тебе не стоит со мной связываться. Всё-таки я убил человека. Уже завтра меня повяжут жандармы, а тебе ещё жить, да жить. — Заткнись. Я в любом случае соучастник. Так что, если повяжут, то нас вместе. Нас вместе. Слава городил ещё что-то не менее экзистенциальное, но до Мирона донеслись лишь пьяные, дикие, мало интересующие его отголоски. Веки слиплись, пьяное, слабое тело сползло на диван, и тогда Карелин подскочил и подложил под отяжелевшую голову подушку. — Ну ты спи. Доброй ночи. А я ещё тут посижу. «Пить так пить, сказал котёнок, когда несли его топить». — Доброй. Спать он, конечно, не смог. И ещё долго наблюдал за Карелиным, сидевшим на полу и допивавшем водку в гордом одиночестве. Ещё и пивом заливался. Завтра пусть попробует не пробудиться. Мишаня с Ваньком, блять, их-то сто лет как ждут. Лезли мысли, копошились как муравьи. Что если, как если, когда, и что тогда. Все тело Мирона сводило судорогой, но, спасибо чудотворному спирту, стало легче, чем час назад. — Ой, бля, ну водочка, ну заебись, — доносилось откуда-то снизу, какой-то ласковый шепот, — завтра еще закинусь, чтобы в жопу был вообще. Вот ты мне друг, вот ты не предашь. Может, пойти вздернуться? Каждый в любом случае умирает в одиночку. — Ну вот что люди делали бы без водки, ну вот не смогли бы ведь? Нет, надо попробовать пройти по хлипкому мосту над пропастью и не свалиться. Терять-то есть чего. Иначе на этого петуха всех собак свесят. Подобная катавасия скоро закончилась, потому что Слава так и уснул с бутылкой. Пока не в жопе. Обнял ее пустую, как дети руки распустил, прижал к разгоряченному телу. Совсем пустая бутылка, такая же как Мирон. Тот тоже к утру прекратил пережёвывать гнетущее. Приснилась ему первая казнь египетская и другие ветхозаветные мотивы. Спать оставалось два часа.