Телохранитель для Тёмы

      Дни после покушения мелькали, как разноцветные стекляшки в калейдоскопе, так же бессистемно, так же нихрена непонятно. Хаос творился везде: в компании, в доме, в моей голове. Сновали какие-то люди в чёрном, работали айтишники — дом превратился в пункт переправки нелегалов на святую землю.       Отец рвал и метал громы и молнии с такой яростью, что Зевс в это время нервно покуривал в сторонке. Отследили Стива, отследили ниточки от салона Юноны, распутали все узелки и хитросплетения. Нашли всех виновников, а дальше по красивой и чёткой схеме, как повелось исторически — багажник, лопаты, здоровый отдых на природе.       Я всё это время, как цепной зверь на крепкой привязи, рвался в больницу к моему Богу, чтобы удостовериться, что это правда, что Боги бессмертны, и сталь их не берёт, и яд не травит, и верёвка не душит.       Но цепь крепка, и танки наши быстры: из дома меня не выпускали, храня меня, как последнюю девственницу, которую обещали злобному дракону.       А я метался в своей комнате, запертый в четырёх стенах, выл, царапал двери и не мог спать в этом адовом колодце, где стоило закрыть глаза, как тянулись ко мне из прокисшей тины гнойные руки и тащили меня на самое дно.       Но наконец-то этот день настал. Отец вызвал меня в свой кабинет и торжественно, прямо как в день окончания школы, когда директор вручал мне аттестат, вот точно так же, таким же голосом объявил, что я получаю свободу передвижения и могу быть вольным в своих действиях, как плевок в полёте.       Угадаете траекторию моего полёта? Да вы снова, блядь, чёртов экстрасенс.       Конечно, я сразу же на всех парах помчал в больницу, к своему рыцарю с простреленным крылом.       Думаете, мне было страшно?       Правильно думаете.       Да я был просто хренов экспонат для изучения симптомов болезни Паркинсона. Меня трясло так, что хотелось свалиться в обмороке прямо перед входом в рай, а точнее, дверьми больничной палаты.       Но, собрав всё, что наскоблил в карманах от своей силы воли, я, вдохнув в лёгкие столько воздуха, что плюсом к лихорадке добавилось и головокружение, вошёл в зал суда — для тех, кто всё-таки забыл, куда я пришёл, напомню, что это по-прежнему больничная палата.       Ну, здравствуй, Рамзес Великий, Владимир Ильич и спящая царевна в одном лице. Лежит, бледный, с заострёнными чертами лица, торжественный, как будто умирать собрался. Глаза закрыты, губы сжаты, брови сведены.       Ты ведь живой, сволочь моя ненаглядная?       Ты ведь не мог умереть, любовь моя подколодная?       Я знаю только один способ расколдовать вечный сон. За этот способ или сразу ведут под венец, или сворачивают шею к ебеням.       Но рискнуть стоит, кто не рискует, тот не рискует.       Подхожу, сажусь на край кровати. Знаешь что, Сергей Дмитриевич, ты ведь сейчас слаб и беззащитен, правда же? Сейчас ты со мной не справишься, не врут же люди, когда говорят, что от потери крови люди силы теряют? Только это меня спасёт сейчас.       Наклоняюсь… моя попытка номер… кто-нибудь там считает?       Прижимаюсь губами к сжатому рту очарованного принца… и тут невозможное…неожиданное… нереальное… его рот расслабляется, пропуская мой язык в жаркие чертоги удовольствия… я схожу с ума, морфия мне… хуй знает зачем, но дайте… матерь драконов, как же хорошо.       Целую его, как в первый раз… если честно, то это и есть первый раз… никогда не возникало у меня желания целовать тех, с кем я… а что, кто-то был разве? Не помню, полная амнезия, потеря памяти, сознания и разума.       Совершеннейшее обнуление. Посмотри на меня, Сергей Дмитриевич, перед тобой новый Тёма, ты такого не знаешь. Познакомься со мной, тебе понравится.       Целую его, а в голове кто-то орёт: «Стоп!». Почему меня ещё не оторвали от себя, не бросили на пол, почему не хрустят мои кости, и не проломлен череп?       За совершенное святотатство, за осквернение святыни, за оскорбление чувств верующих кара одна — мучительная смерть… и членовредительство бонусом, пожалуйста.       Открываю глаза и обжигаюсь о стальной взгляд серых глаз Сергея Дмитриевича.       Упрямо поджимаю губы:       — Я не буду бояться тебя.       Молчит. Не молчи. Скажи хоть что-нибудь.       Глажу его плечо, слёзы вновь наворачиваются на глаза. А он поднимает мне голову за подбородок:       — Дома знают, где ты?       Качаю головой:       — Мой дом — это ты. Понимаешь? Ты — мой дом.       И тут невероятное, я умер, попал на небеса, у меня галлюцинации… давит мне на затылок, заставляя склониться ему на грудь, гладит мне волосы, шепчет еле слышно:       — Угораздило же.       А потом уже громче:       — Ты сейчас поедешь домой. Слышишь?       Киваю. Всё, как ты скажешь. Балаган уехал из города, психов вылечили, маньяков расстреляли.       Выхожу, на пороге оборачиваюсь:       — Я буду ждать.

* * *

      Отец стоит на пороге моей комнаты и смотрит мне в лицо взглядом, которого я никогда не видел, с таким взглядом провожают или наследника на престол, или солдата на передовую:       — Артём, тебя ждёт машина возле ворот.       Бывали в вашей жизни такие озарения, когда вы точно были уверены, какую песню сейчас поставит ди-джей, или сколько сейчас времени вплоть до минуты? Вот и у меня сейчас такое же чувство, и мы не будем играть в шоу «Интуиция».       Хватаю куртку, в одно дыхание слетаю с лестницы, бегу по дорожке. В голове идиотская мысль, что если я споткнусь сейчас и зароюсь носом в песок, вся романтика навернется медным тазом.       Возле пункта охраны — машина.       Наклоняюсь к открытому стеклу — здравствуй, мой сероглазый король.       Смотрит на меня, глаза-лазеры в режиме «отключено навсегда», кивает на сиденье. Сажусь.       Наконец-то я дома! Я закрываю за собой дверь. И запираю за ней весь мир.*

The end.

_____________________________ *Цитата из произведения Джеффри Дивера «Разбитое окно»