Телохранитель для Тёмы

      Сказать вам, какое утро было в моей жизни самым счастливым? А вот это самое, когда я открыл глаза и увидел лежащего рядом самого красивого мужика, какого только можно представить в восторженных фантазиях четырнадцатилетней школьницы.       То, что казалось невозможным ещё вчера, сегодня предстало передо мной во всей своей ослепительной реальности. Сергей Дмитриевич, он же сошедший с вершин Олимпа греческий бог, спал в миллиметрах от меня, словно ожившая девичья мечта.       Помните мою фразу о том, что не люблю, когда чьё-то тело находится рядом со мной? Беру свои слова обратно и закидываю их в мусорное ведро. Твоё тело, Сергей Дмитриевич, я готов лицезреть каждую секунду своей легкомысленной жизни.       Руки жжёт от желания провести ладонью по рельефным мышцам, так хочется, что отдал бы сейчас полцарства за коня… хм-м, да не за коня, а за мёртвую и живую воду. Сначала мёртвую, чтобы опоить тебя, идолище поганое, чтобы не проснулся ты и не свернул шейку мою тонкую, когда я бы трогал тебя, где мне вздумается, а ты бы не узнал никогда об этом и не смог испепелить меня своими глазами-лазерами.       А потом уже живую водицу, чтобы проснулся ты, чистый и нетронутый, как первый снег, как первая любовь моя, и не помнил моих грешных прикосновений и не ведал моих грязных мыслей.       Как бы вы поступили, если бы в вашей постели вдруг материализовался Капитан Америка, Тор или, на худой конец, сам, мать его, Супермен? Стали бы вы томно вздыхать в сторонке и скромно теребить ручонками скатерть? Вот и я не стал.       Вот честно, сейчас реально плевать мне, спишь ты, Сергей Дмитриевич, или притворяешься, чтобы вывести меня на чистую воду. Пододвигаюсь ближе, гимнасты цирка дю Солей позавидовали бы сейчас моей гуттаперчевости, буквально перетекаю на его тело, фиксируюсь на локтях, скептически вглядываюсь в спокойное лицо с закрытыми глазами.       Ой, не пизди, Сергей Дмитриевич, что ты сейчас не проснулся. С твоим-то хвалёным опытом, с твоей-то выучкой.       Не проснулся, значит? Ладно, сейчас проснёшься.       Наклоняюсь, вот они, желанные губы, вот он, источник моей маны.       Прикасаюсь языком к сомкнутому жёсткому изгибу и тут…       — Не смей!       Вот они, глядят на меня, не моргая, глаза-лазеры. Волшебство момента потеряно, романтического настроя как ни бывало. Сейчас только одно желание — выжить. Сейчас только одно чувство — страх.       Резко сбрасывает меня с себя, опрокидывает на спину, нависает сверху мраморной плитой, которая задавит меня сейчас нахуй. Не надо, Сергей Дмитриевич, мы ведь спали в одной кровати, хлеб-воду делили, я тебе ещё пригожусь, добрый молодец.       Чувствую себя лилипутом в стране великанов, не раздавите мальчика, товарищ, вам это в карму плюсом не запишут.       Давит всей своей тяжестью, а мне так хочется ноги раздвинуть и закинуть ему на бёдра. Это ведь уже почти секс, а, Сережа?       — Бить меня будешь, Сергей Дмитриевич, или трахать?       Ох, чёртов мой язык, ну почему я никак остановиться не могу. А вот не могу, особенно не могу, когда мне страшно.       А у него глаза стекленеют, смотрит на меня, понять не могу, что в его взгляде сейчас, то ли смерть моя, то ли помилование.       И снова, как тогда, давит пальцами мне на губы, сминает, уже внутри, по зубам, языку. В голове моей вакуум, адова трясина, сердце уже во рту… потрогай его, оно всё равно твоё… можешь вырвать его сейчас спокойно и съесть, как законный трофей.       Стон рвется через всё тело, а он вздрагивает, словно придя в себя, отстраняется, рывком поднимается с моего жалкого, расплющенного им тельца, и быстро выходит из моей комнаты. А я, сорванной былиночкой, лежу на своём титулованном ложе и дышу так, словно бежал от стада орков, гоблинов и хрен знает ещё какой нечисти.       И прогонять эту эйфорию не хочется, и стирать с лица блаженную улыбочку, потому что я сейчас — любимая наложница самого хана, которую он силой взял минувшей ночью, а она плакала и умоляла… не надо, мой господин, не надо… а в мыслях стучало совсем другое… да, мой господин, ещё, не останавливайся.       От сладких раздумий отвлекает телефонный звонок. Хмурюсь — номер незнакомый. Отвечаю. Голос с акцентом.       — Господин Филатов?       — Да. Кто это?       — Стив, из салона «Знойная орхидея». У нас был сеанс.       Здравствуйте, приехали. Что за хуйня?       — Не понял сейчас. Что тебе, Стив из салона, надо?       — Салон отмечает юбилейный сезон. Вам, как постоянному клиенту, индивидуальная доставка приглашения с бонусом от салона.       Пиздец, мне только бонусов от салона сейчас не хватало. Увидит Серёжа, греха не оберешься.       — Я уже подъезжаю. Постарайтесь выйти к машине один, бонус конфиденциальный, оплачен только для вас.       — Хорошо, я выйду. Позади особняка есть чёрный вход, лучше туда. Возле главного охрана.       Да, тут, главное, без свидетелей. Заберу быстро сраное приглашение и выкину тихонечко с глаз долой. А Юноне позвонить надо, чтобы больше мне свои сюрпризы не посылала и вообще вычеркнула меня из списков клиентов. В жопу её, и её ёбаный салон. Проблемы только от них. Странно только то, что сейчас она сама не предупредила меня, а позвонил этот негроид с ананасовых плантаций. Ладно, потом разберёмся.       Иду к чёрному входу, симулирую обеспокоенное лицо. Тут всего двое, не очень умны, справиться — раз плюнуть. Кричу, не доходя до них.       — В доме проблема. Общий сбор. Быстро.       Молодцы, парни, работают на рефлексах, зачем думать, когда инстинкты решили всё за тебя. Командный тон даёт результат, подхватываются с места, синхронно бегут к дому. Несколько минут у меня есть, мне хватит.       Отодвигаю засов, выхожу. Стив уже стоит возле машины, в чёрных кожаных штанах, с голым торсом и галстуком-бабочкой на мощной шее, в руках узкая коробка.       Хорош всё-таки, мерзавец. Если бы не мой новый кодекс чести, нагнулся бы я прямо тут, не стесняясь вековых елей. Говорю быстро, так как слышу за спиной шорох гравия под чьими-то ногами.       — Давай своё приглашение.       — Сейчас, господин Филатов. Но сначала бонус.       Качаю головой. Засунь свой бонус себе в жопу и скачи отсюда по деревьям до своей Африки, обезьяна, блядь.       — Я не хочу с тобой трахаться.       Стив вдруг нечитаемо смотрит на меня, совсем не так, как должен смотреть хастлер, кривит брезгливо рот и, хищно сплюнув на землю, цедит сквозь зубы:       — А я не трахать тебя приехал. У меня для тебя другой бонус. Привет папочке.       Открывает ту самую узкую коробку и вот, прямо мне в лицо смотрит сама смерть, открыв страшную пасть. Не вижу больше ничего, только это, чёрную кроличью нору, которая засосёт меня сейчас и больше ничего не будет в моей жизни.       Закрываю глаза — куда бежать мне, маленькому и несчастному наследнику Тутти, бедной и покинутой всеми девочке Элли.       Выстрел. Слишком громкий. Как будто стрелял из двух стволов. Закладывает уши. Чьи-то руки. Толчок в грудь. Земля. Тупая боль в затылке.       Я жив? Несмело открываю глаза. Над головой голубое небо. Скашиваю взгляд. По капоту машины сползает вниз тело Стива с красивой аккуратной дырочкой посреди лба и текущей из неё яркой дорожкой кровью. Рядом со мной, упираясь коленом и одной рукой в землю, Сергей Дмитриевич, прижимает руку с пистолетом куда-то к груди, быстро окрашивающейся красным, увеличивающимся в диаметре пятном.       — Серёжа, — этот свист, раздающийся сейчас из моего горла, мой голос, пропавший от страха, что из-за моего эгоизма сейчас может произойти непоправимое, — ты ведь не…       Он, блядь, даже сейчас красив, как восставший из ада всадник Апокалипсиса, кусает губы, бледнеет на моих глазах, падает почти на меня, и закрывает глаза.       Тут, как в плохих американских фильмах, сразу сбегается вся королевская рать: бегают люди, где-то уже орёт сирена «скорой», появляется отец, хватает меня на руки, как в детстве, когда мы все были счастливы, кричит что-то кому-то. Люди в белых халатах кладут неподвижное тело Сергея Дмитриевича на носилки, несут его… блядь, уносят… куда вы, нет!       Вырываюсь из заботливых папочкиных лап, несусь следом, захлёбываясь воздухом, слезами, хуй знает ещё чем. А его уже грузят в машину. Распихиваю всех, запрыгиваю следом, склоняюсь над бескровным лицом:       — Серёжа, блядь, открой глаза, гнида. Я прошу тебя.       Сзади уже меня дёргают чьи-то руки, тянут обратно, и тут, он моргает, щурясь, смотрит на меня. А я уже кричу, мне плевать, кто услышит:       — Я люблю тебя, слышишь? Ты только не умирай!       Сжимает губы, закрывает глаза. Передо мной захлопывают двери «скорой», и машина, завывая на всю округу так, что слышно во всех мирах сразу, выезжает за пределы нашего особняка.