У смерти нет власти

65-й вторник: Сэм       Сколько раз я должен пройти через кошмар? Сколько раз я должен объяснять ему про ловушку? Сколько раз слышать от него, что я сошёл с ума? Я не помню, когда ел по-настоящему. И сон – это насмешка времени между последним вздохом Дина и щелчком будильника, включающим ненавистную «Азию».       Я сдаюсь. Если он не поверит, пусть убирается к чёрту.       — Ты не знаешь всего, - недоумённо говорит он.       — Знаю.       — Ну, конечно, - в унисон с ним произношу я.       — Молодец, угадал, - говорит он.       Я жду. Всякий раз его ответ звучит немного по-другому, но я уже выучил большинство из них.       — Телепат доморощенный, - говорю я вместе с ним.       — Хватит придуриваться, Сэм, - ворчит он. – Не смешно, правда!       Что-то новенькое. Я ухмыляюсь.       Он прищуривается.       — Сэм Винчестер красит губы!       Я знаю, что он скажет следующим, и вижу растерянность, мелькнувшую в его взгляде, когда вместе с ним озвучиваю идиотское:       — Сэм Винчестер плачет во время секса.       — Ну что, веришь?       В зелёных глазах настороженность смешана с задумчивостью и с тающей каплей сомнения.       — Я умираю, да? – Я киваю. – А потом просыпаюсь, и снова вторник? Как в «Дне сурка»?       — Ненавижу этот грёбаный фильм!       — Мы попробуем что-то изменить в своих поступках. - Он делает глоток кофе.       — Пробовали. Ты неизбежно умираешь.       — Мы уезжаем, - говорит он.       — Что?! – Такого ещё не было.       — Уезжаем. Неприятности начались, когда мы оказались здесь, верно?       — Ну да.       Он пожимает плечами.       Я миллион раз видел этот простой жест, но он привлёк внимание только сейчас. Я изумляюсь, как быстро Дин может преодолеть тревогу и тоску, в которых я погряз, и придумать решение, которое мне и в голову не приходило.       — Уедем, разорвём… как её там… петлю времени, вернёмся и сделаем дело.       — А вдруг сработает? – вслух удивляюсь я.       Он улыбается, что одновременно раздражает меня и надрывает сердце.       Я люблю брата. Но я не могу сказать ему об этом. Потому что есть негласное правило: ни в коем случае не выражать наши чувства вслух. Даже в момент страшной катастрофы. Даже между жизнью и смертью. Мы можем показывать своё отношение, жертвуя собой ради друг друга, но не нарушать кодекса молчания.       Тем не менее, меня так и подмывает произнести эти крамольные слова. Я хочу, чтобы он услышал их прежде, чем снова погибнет. А он умрёт, я знаю. Он умрёт, даже если мы разорвём проклятую временную петлю.       Мы обходим закусочную, направляясь к машине дорогой, которой за шестьдесят четыре вторника ни разу не ходили. Дин идёт на три шага впереди, а я стараюсь отслеживать сразу всё вокруг.       — Куда поедем? – обыденно спрашивает он, как будто мы выбираем место для пикника. Как будто он только что не узнал, что умер десятки раз всеми возможными и невозможными способами.       — Всё равно, лишь бы ты оставался в живых, - говорю я.       Он оглядывается через плечо и сверкает солнечным зайчиком своей короткой улыбки.       Асфальт проламывается под его ногами совершенно неожиданно. Брат исчезает.       Я успеваю остановиться и осознаю, что произошло, только спустя несколько секунд. Из провала не доносится ни звука.       Я подхожу на самый край и смотрю вниз.       Дин лежит на глубине десяти футов. Голова неестественно вывернута, глаза стеклянные.       — Дин, - зову я. Просто, чтобы проверить. Я знаю, что он умер.       И могу думать только о том, что хотел сказать ему. 99-й вторник: Дин       Мне следовало бы рассердиться на мелкого: он бесцеремонно хватает меня за руку и тащит на улицу к «импале» – молча, не разрешив почистить зубы и, что ещё хуже, выпить кофе.       — Чувак, какого чёрта?       — Садись в машину, Дин.       Но я не могу сердиться – я по-настоящему встревожен. Сэм не похож на себя. Он весь – как взведённая пружина.       Он пихает меня к пассажирской дверце, и я хлопаю ладонью по крыше Детки.       — Сэм, твою дивизию! Задержись на минуту.       — Полезай в машину! – выходя из себя, орёт он.       — Мы оставили вещи в номере.       — Вернёмся за ними, когда наступит среда, - загадочно говорит он.       Я сажусь в «импалу» и демонстративно захлопываю дверь вместе с братом – пусть не думает, что стал командиром.       Сэм заводит мотор и рвёт с места, вылетая с парковки на пустую проезжую часть.       — Ты меня достал! – сердито говорю я, схватившись за ручку, чтобы не свалиться Сэму на колени при резком повороте.       — Мне плевать, - отзывается он, сосредоточенный на вождении.       Я осматриваюсь. Сэм не направляется к шоссе, он сворачивает на глухую двухполосную дорогу и едет, как мне кажется, совершенно бесцельно.       — Сэм…       — В девяносто лет, во сне и раньше тебя.       — Что?       — Вот как я хочу умереть.       У меня пересыхает во рту.       — Что с тобой творится? Ты с кровати свалился и голову ушиб?       — И про линейку по утрам не забудь.       Как он дознался?! Паршивец…       — И если бы ты хоть раз в жизни занялся сексом с той, которая что-то значила бы для тебя, тоже мог заплакать, - он быстро глянул на меня.       У меня начинает звенеть в ушах от напряжения.       — Может, это я головой ударился?       Сэм молчит.       — Серьёзно, чувак. У меня ощущение, будто я что-то пропустил.       — Ты пропустил чёртову уйму всего!       — Не хочешь объяснить, что происходит?       — Не особенно.       — Почему?       — Потому что я объяснял почти сто раз, и меня уже тошнит от этого.       — Почти сто раз?       Голова кружится от непоняток. Я смотрю в боковое окно на редеющие улицы, на пейзаж, который приобретает всё более сельский вид.       — Послушай, Дин, - тон Сэма вдруг становится напористым. – Мне всё равно, правда. Потому что мы просто накручиваем испорченные, кривые часы. Мне всё равно, потому что завтра ты забудешь, как поддразнивал меня сегодня. Мне всё равно, потому что тебе нужно это знать.       Меня бросает в жар, когда я вижу, что руки моего когда-то нормального брата добела сжаты на баранке, глаза широко раскрыты и совершенно безумны, а над верхней губой поблёскивают капельки пота.       — Сэмми, сбрось скорость.       — Я люблю тебя, Дин.       Вот теперь я напуган по-настоящему.       — Сэм, останови машину и поговорим.       — Очень жаль, что меня убили. Что я дал это сделать.       Я не могу сглотнуть комок в горле.       — Мне так жаль, что тебе пришлось заключить сделку. И жаль, что я не отыскал никакого выхода. Жаль, что мы прокляты.       — Сэм…       — Ты не помнишь, но я-то помню.       Он бледный, как стена. Я должен что-то сделать. Вернуть его ко мне.       — Что помнишь?       — Каждая твоя смерть до сих пор перед глазами. Твоя агония. Сколько ты корчишься от невыносимой боли. Иногда ты погибаешь внезапно, иногда трудно и долго. И тогда ты смотришь на меня, но не обвиняешь ни в чём. Но ты должен винить меня, должен.       Шестое чувство заставляет меня посмотреть вперёд. Там скрещение дорог, и мы приближаемся к нему слишком быстро. Я невольно нажимаю на воображаемую тормозную педаль.       — У смерти нет власти, - говорит Сэм.       — Что?       — Мы можем выиграть. Мы много знаем, много сражались и почти всегда выживали. Почему бы нам не победить?       — Сэмми, остановись, пожалуйста.       Я понимаю, что он убегает. Он убегает так отчаянно, словно сам дьявол гонится за нами. И пока не в силах остановиться.       Пастбища справа сменяются какими-то длинными постройками; одна похожа на тир. Мелькают несколько человек, стоящих возле дороги.       — Дин, я…       При взгляде на меня его глаза расширяются до предела, и я чувствую, что он утратил контроль над автомобилем. Он и собой-то не может руководить…       Колёса скользят. Что-то попадает в правую переднюю шину, и моя машина кувыркается яростно и неостановимо.       Меня швыряет по салону. Сэм повсюду – наверху, внизу, сбоку. Стекло режет меня десятком клинков. Кости скручиваются и ломаются на острые обломки. Я чувствую Сэма. Наши пот и кровь перемешиваются в чёртовом блендере.       Я чувствую всё, кроме страха.       И всё затихает.       Даже окружающий нас воздух стынет.       — О господи, о господи, о господи… - слышится молитвообразный речитатив и становится громче, приближаясь к нам.       Сморгнув кровь с ресниц, я кое-как открываю глаза. Детка лежит на боку, её переломило и покорёжило со стороны водителя.       Пассажирская дверца вырвана с корнем, и кресло торчит в проёме. Правая передняя шина пробита стрелой. «Импалу» словно воин Команчей сразил.       — Сэм…       Он карабкается с заднего сиденья, неведомо как там оказавшись. Лицо сильно ободрано.       — Я здесь.       — О боже, боже, мне так жаль! – причитает голос снаружи.       Сэм всматривается в кого-то поверх моей головы. И говорит поразительно сдержанно:       — Дорис, успокойтесь. Идите за помощью.       Я не вижу, с кем он разговаривает. Мне становится холодно.       — Сэм… Что-то не так…       Он ласково прикасается к моему лицу; большой палец вытирает кровь с глаза, так что мне не надо её смаргивать. Он невероятно, потрясающе спокоен – это будто оборотная сторона недавней сумасшедшей паники.       — Я знаю, Дин.       — Ты как?       — Ногу сломал.       — Что случилось? – я никак не могу собраться с мыслями.       — Неважно, - отвечает он и улыбается. Я чувствую странное умиротворение, хотя должен сходить с ума от страха.       — Я не могу двигаться.       — Всё нормально, - говорит он. – Это не обязательно.       — Как же мы выберемся?       — Подумаем об этом завтра.       Я с трудом вспоминаю его слова.       — В среду?       — В среду всё будет лучше.       Я очень устал. Я смертельно устал. Тянет закрыть глаза и уснуть, но мне хочется видеть брата.       — Ты сказал, что любишь меня…       — Да, Дин.       Губы онемели, но я должен заставить их двигаться.       — Ты никогда не говорил… раньше. Как-то жутковато…       — Не беспокойся, ты не вспомнишь об этом.       — Ну… всё равно приятно.       Его пальцы подрагивают возле моего лица. Я хочу придвинуть к ним голову, но всё, что могу – закрыть глаза.       — Сэм…       — Да, Дин? – его голос тоже вздрагивает, несмотря на спокойствие.       — Я тоже.       Вдалеке слышны сирены, но я не могу разомкнуть тяжёлые веки.       — Я знаю.       — Подремлю чуток… - не уверен, слышит ли меня Сэм. Голос тише, чем дыхание.       Его пальцы касаются моей щеки, скользят по губам. Потом тёплая ладонь ложится на грудь.       — Нет власти, Дин, - шепчет он.       И я плыву в темноту, чувствуя, что рука брата над моим сердцем тверда, как обещание.