В глубине твоих глаз

Невозможно смотреть на раненных в глаза. Сразу вспоминаются калеки и нищие на Татуине, сидевшие у стен кантин. Уставившиеся в небо, заметаемые песками бурь, они протягивали огрубевшие ладони к прохожим. Когда кто-то бросал им мелочь, они сразу ловили грязно-серым взглядом своего благодетеля и долго провожали его в толпе иномирцев. В их пустых глазницах и бесцветных радужках жило нечто, пугающее его как как незваные ночные видения. Нечто отбирало зрение своих владельцев и само начинало смотреть на мир. Энакину всегда казалось, что оно забирает у зрячих часть чего-то важного, без чего внутри будет пустота, как бы счастлив ни был человек. Он молча стоит перед Оби-Ваном. Хочется развернуться и уйти, притвориться, что его нет на планете, погиб в прошлом бою, забыли в песках пустыни, и пусть все думают, что хотят, я не буду на это смотреть. Нельзя. Мир вокруг перестает преломляться сквозь поток мыслей, и Энакин начинает дышать спокойней. Пропускает ладонь сквозь кудрявые волосы, прикрывает глаза, теряясь в ощущении спутанных прядей. Расфокусированно изучает из-под дрожащих ресниц человека в двух метрах от себя. Присматривается к расхлябанным швам на черном комбинезоне, россыпи темных пятнышек грязи на табарде, сбитым костяшкам пальцев, нервно считает веснушки на кистях рук. Падая глубже в странное оцепенение, не желая больше ничего решать, быть кому-то что-то должным. Оби-Ван вскидывает голову точно в направлении бывшего ученика. Не дергаться. Выпасть из своей беспочвенной паранойи и подойти ближе. Это не сложно, просто решиться, а потом позволить мышцам сделать заученные движения. Оторвать себя от пола, перестать мешать снующим по импровизированному госпиталю врачам и пациентам. — Энакин? — полувопрос едва не приносит Скайуокеру третью с начала войны контузию, до того неестественно звучит высокий, несколько сломавшийся с возрастом голос посреди глухого шума, в который слились звуки деятельности госпиталя. Далеко, за чертой города, разрываются мины, взрывная волна трясет поддоны и медицинские инструменты в них, жалобно звенят стаканы и кружки, со шкафа с грохотом падает миска. Оби-Ван странным для себя образом прикусывает нижнюю губу, и все еще ждет ответа. На грани слышимости шепчет (а возможно, слишком громко думает): «Не мог же обознаться». Найденная глубоко внутри воля вспыхивает в душе Энакина, расстояние между джедаями сокращается, и скованная, короткая фраза срывается с губ: — Это я. Вновь шагнуть. Ближе. К человеку, к скамье у обшарпанной стены и ее пустому пространству. Доски жалобно скрипят, когда он садится рядом с Оби-Ваном. Тот не оборачивается на звук — лишь сплетает пальцы в замок. — Как-то глупо получилось, — Энакин не сразу понимает смысл слов, заглядевшись на плотно сжатые ладони. Ошеломленно трясет головой, сосредотачиваясь на сказанном, но осознание еще больше вгоняет в ступор. — Что? — Глупо, говорю, получилось, — вздохнув, терпеливо повторяет Оби-Ван, — сунулся на вражескую территорию как к себе домой, вот и получил. Энакину тяжело понять, как можно считать Храм действительно домом. Не просто местом жительства, а тем, куда стремишься вернуться несмотря ни на что. Этакий идеальный мир, скрывающий от бури за стенами. Разумом он принимал такие слова и мысли своего учителя. Ведь можно тихо и запретно привязаться к келье с голыми стенами, забитой датападами и флимсипластовыми книгами из Архива. С порядком, нарушенным только несколькими чашками с останками кафа на дне. Побитый жизнью стол, с запертыми в его ящике обломками юности в виде парочки голофото (на них все живы и даже улыбаются) и старыми конспектами по галактической истории, чьи поля изрисованы невнятными узорами и карикатурами на преподавателей, тоже можно вспоминать с теплом где-то внутри. Сложно. Все было проще в детстве — почти так же тяжело, но не сложнее. Где-то там, лет одиннадцать назад, остался его дом. Кочующее в пространстве и времени место, состояние души, больше не находившее его. Скрип досок выбивает в реальность — Оби-Ван сутулится, как-то стыдливо опуская голову. Растрепанные волосы падают на лицо, он морщится и резко прикусывает губу, побелевшими пальцами сжимая запястье правой руки. — Больно? — и вновь полувопрос. Трудно всерьез спрашивать что-то у того, о ком знаешь так много. Пусть и не всё — но больше, чем все остальные. — Не смертельно, — Оби-Ван старается улыбнуться, ободрить бывшего ученика, но лицо сводит болью. Улыбка вымучена и едва заметна на тонких губах. Под взглядом Энакина становится жарко, начинает кружиться голова. Это дезориентация так влияет или сотрясение мозга? — Насколько серьезно? — корить себя за неточные вопросы Энакин начинает уже после того, как спросил. Зная своего учителя, он отшутится, если находится в сознании и способен говорить. Несмотря даже на почти оторванные взрывом ноги или выпадающие из распоротого живота внутренности. Были прецеденты. — Хирург сказал, что повреждена роговица. Заживет недели через три. Оби-Ван откидывается на щербатую стену, прижимаясь к ней щекой. Тщетно пытается унять дико стучащее сердце. «Лучше пусть сердце бьется в ритме тахикардии, чем не бьется вообще», — выбирается из закоулков памяти фраза, сказанная кем-то знакомым. Энакин угрюмо рассматривает коротко стриженые волосы на затылке. Заживает почти все. А остается в приемлемом состоянии? В разы меньше. Он не может выдавить из себя фразу, которая собирается поставить точку в военной деятельности его мастера. Подорваться со скамьи, извиниться и сбежать казалось легким десять минут назад. Будто буйный вьюнок со стен госпиталя опутал его, не отпуская прочь. Оби-Ван немного сползает по стене, намертво вцепившись пальцами в край скамьи. Он дышит шумно и вразнобой, но в один миг как-то внезапно затихает. — Энакин, — в имени слышится нежность, успокоение, и беспощадная усталость, — зрение ухудшится, но я не ослепну. Если ты это так боишься спросить. Мягкое прикосновение чужих пальцев к подбородку ожидаемо. Большой палец прижимается к уголку губ, и Оби-Ван послушно оборачивается. На желтоватых бинтах вьются смазанные алые узоры, сошедшие со страниц конспектов по истории. — Я еще увижу твои сумасшедшие виражи на истребителе, не беспокойся. Они нервно смеются, за городом взрывается очередная мина, а Энакин растворяется в этой какафонии. Не в силах смотреть на Оби-Вана.