В глубине твоих глаз

Теперь Оби-Ван стоит перед ним. Они вновь молчат, скованные своими мыслями и чувством собственного достоинства. Показное безразличие непреодолимым океаном разливается между ними. В выцветшей голубизне глаз растворяется все, что могло связывать их раньше. Он хотел, так сильно хотел увидеть светлую медь его волос — но видит лишь потускневшее серебро. Сбросить это на освещение не удается, нужно просто признать, что бывший учитель полностью поседел за два года, и это вообще не его заботы — какая разница, как выглядит джедай? На его острых скулах чахло цветут веснушки — вонзившиеся в тело мелкие осколки прошлой жизни. В напрасных стараниях их извлечь сбивались в кровь костяшки пальцев о песчаник, кисти рук рассекались сетью царапин. Рваные розовые шрамы, уходящие под рукава туники уже далеко не осколки. Это вновь странные и бесполезные попытки достичь дома, оставшегося в двух годах расстояния. Где-то там валяется разорванная в ходе обыска тетрадь с узорами на полях, но у тебя не получится — слышишь! — не получится воссоздать их на своих запястьях. Все рисунки стали слишком рваными и сложными, когда ты выбрался из ученичества со слезами на глазах и ладошкой девятилетнего мальчика в своей. Ворвавшись в войну, под откос пошло все, что ты смог связать из частей своей души. С каждым днем — всё хуже, но это не чувствуется, пока ты действуешь, что-то распутываешь и сшиваешь, что-то обрываешь и завязываешь в узлы, и снова, снова, не разрывая круга. И замер. С шелестом упали на транспаристил потрепанные листы, звякнули между ними осколки стекла, и ты бросаешься за ними вслед. Сдирая кожу с ладоней, не жалея себя (других жалеть не можешь — их не осталось), не страшась случайно оборвать свою жизнь. Нельзя оборвать то, чего уже почти нет. Ты не боишься ничего. Но научился этому давно, не желаешь вспоминать подробностей учебы. Гораздо позже ты перестал сожалеть. А я еще боюсь. Страхи нужно осознавать и затем ломать их. Штурмовики заставляют Оби-Вана рухнуть на колени, их затянутые в перчатки руки почти вырывают клочья волос, вскидывая его голову навстречу единственному темному силуэту в комнате. Джедай совершил не один забег по кругу самоотрицания, убеждая себя в том, что не знаком с этой фигурой. Одна проблема — он не может в это поверить, и вряд ли сможет когда-то. Разум и душа все еще при нем, а человек напротив может пересказать почти всю его жизнь. Его боевая стойка и алый меч лишь мешает доказать свою непричастность ко всему этому. Изгибы узоров и мягкость цвета синего клинка остались там же, где и дом. Багровые отсветы дробятся на светлой радужке ровными углами, из глубины зрачков поднимается первозданный страх. Слишком поздно обретать жизнь. Реальность задыхается в красном всполохе, оглушенная криком.

***

Все вновь начинается с обоюдного молчания. Оби-Ван догадывается о личности существа, что тяжело дышит ему в затылок, но не считает нужным обернуться. Для него это действие потеряло всякий смысл. Пусть сам обойдет койку, если так не терпится посмотреть на результат своих трудов. Когда на шею ложится холодный протез руки, хочется отпрянуть прочь. Пальцы прослеживают каждый позвонок, упираются в основание черепа, зарываются в волосы на затылке, щекочут невесомыми прикосновениями. Ощущения нельзя назвать противными — случись такое два года назад или раньше, Оби-Ван бы доверчиво придвинулся ближе, забываясь в приятных ощущениях. Сейчас его настораживает собственный позвоночник, зажатый между несомненно сильными пальцами человека, о чьем настрое он не стал бы догадываться. Прикосновения исчезают так же внезапно, как появились. Он слышит тихий скрип матраса под опустившимся на него массивным телом, дыхание становится ближе. Оно шипит прямо в ухо, едва не отнимая еще одно чувство — Силу и зрение уже забрали, чувство собственной никчемности и так давно поселилось в нем, теперь неподалеку проживает и беспомощность. Что они с ним сделали?! Ногти непроизвольно впиваются в незажившую рану на соседнем запястье, сдирая тонкую кожицу. Под пальцами оказывается что-то мокрое и липкое. Горячее, вызывающее дрожь и эйфорию, чувство, расходится от запястья. Вонзить короткие ногти глубже в рану, разорвать её сильнее, потом найти что-нибудь острое — не важно что — и вскрыть старые шрамы, заткнуть глотку инстинкту самосохранения и позволить крови стекать на койку и пол… — Прекрати! — глухой голос кричит, да так, что звоном отдается в голове. Холодные пальцы хватают его руки, зажимают кровоточащее запястье, — У тебя совсем крыша поехала в пустыне? Хочется рассмеяться от абсурдности ситуации: лорд Вейдер отговаривает врага Империи от самоубийства. И он смеется — сначала тихо и сдавленно, словно боясь навлечь на себя гнев. Затем — все громче и громче, срываясь на безобразный хохот, инородный элемент больничной палаты с её пустотой и тишью. Хватка Вейдера слабеет, и Оби-Ван освобождает руки. Закрывает лицо ладонями и глухо смеется, тщетно пытаясь успокоиться. Спустя минуту глубоко вздыхает, в последний раз разразившись смехом, смешанным с рыданием. Ладонь легко ложится на подбородок, мягко нажимая на нижнюю губу, затем опускается на горло, подхватывает под нижнюю челюсть и грубо выворачивает назад. Приходится тянуться следом, но одного мига оказывается достаточно — Оби-Ван устало падает на койку, вслушиваясь в удаляющиеся по коридору шаги, и не может поверить в свои же мысли. Мальчик все еще боится пустоты глаз.

***

Рассветный тюремный двор оглашают шесть одновременных выстрелов из армейских карабинов. В промышленных кварталах взрывается мина времен Войны клонов.