They thought we would fall

Это началось слишком быстро. Пожалуй, никто не мог предугадать такой исход. Даже ты. В один жаркий июльский день я проснулся, но был совсем невыспавшимся. Все суставы ныли, словно накануне я без перерыва бежал километров пять. Я чувствовал такую слабость, что, когда попытался встать с кровати, просто не смог этого сделать. Суставы предательски болели, а руки дрожали как никогда. Ты, как врач, обусловил эту слабость чрезмерным перенапряжением, так как чуть ли не каждый день у меня была потребность в крови. Я бесстыдно убивал и нисколько не жалел об этом. На тот момент на моём счету скопилось около сотни убийств. И мне это, чёрт дери, нравилось. Я навсегда запомнил тот день, потому что тогда ты делал всё для меня, всё, что я ни просил. Я никогда не требовал чрезмерного внимания, но именно в тот день, пятнадцатого июля, я нуждался в нём. Ты был со мной всегда. Ты был со мной рядом даже тогда, когда я восемнадцатого июля предпринял очередную попытку самостоятельно дойти до кухни, а на полпути чуть не потерял сознание от ужасной отдышки, которая была очень редким явлением. Вот тогда ты и понял, что произошло нечто страшное. Сначала меня положили в стационар на обследование, но оборудования, что находилось в первой больнице, не хватило, чтобы поставить точный диагноз: мне становилось всё хуже и хуже с каждым днём, я почти постоянно спал и очень редко мог находиться в сознании больше двадцати минут - поэтому меня перевели в более востребованную больницу. Лейкемию выявили только на последней стадии её развития.

Держи меня, мне без тебя не справиться. Сгорать дотла в твоих руках мне нравится.

В предпоследний раз, когда я открыл глаза, ты сидел на стуле и держал мою руку, прислонившись к ней губами. Я не чувствовал абсолютно ничего: моё тело онемело со всеми конечностями, я не мог пошевелиться и хотя бы элементарно издать хоть какой-нибудь звук, чтобы ты понял, что я в сознании. Я находился будто под морфием - вокруг мелькали неясные блики, зрение не хотело фокусироваться на чём-то конкретном, а звуки до меня доходили как через толщу воды. Кажется, ты заметил, что я пришёл в себя, и начал звать медсестру, но из-за расплывчатости и нечёткости звуков я даже не услышал, какое имя ты выкрикиваешь. Я хотел посмотреть в твои глаза, но не видел их. Я хотел ощутить тепло твоих рук и губ, но не чувствовал его. Я хотел встать, пошевелиться или просто поддаться чисто человеческому желанию обнять тебя, снова почувствовать запах твоего дорогого парфюма и раствориться в нём, как сахар растворяется в кофе, но не мог.

Я вспомнил тысячи, нет, миллионы слов, которые так и не сказал тебе. И мне даже на пару мгновений показалось, что я пришёл в себя.

– Иди сюда, - ты позвал меня в сад тихо, даже как-то маняще, и я, встав со своего излюбленного кресла, лениво поплёлся к тебе, становясь подле. – Что такое? - я потянулся, и в этот момент на меня дунул довольно прохладный вечерний ветер, который заставил развеваться на ветру белую рубашку, незастёгнутую на пуговицы рубашку, точно плащ. Ты подошёл к каменным перилам и облокотился о них руками. – Никогда не задумывался, что по своей форме напоминает солнце? – Колесо, например. Апельсин, шар, кольцо. К чему эти вопросы? – Обручальное кольцо... - ты сделал медленный и глубокий вдох, после чего развернулся и, поправив свои брюки, встал на одно колено. - Ты выйдешь за меня? Всё, что я помнил перед тем, как снова потерять сознание - меня держали за шею, а в глаза светили медицинским фонариком. Последний раз я открыл глаза, но тебя рядом не было. Была кромешная темнота и... Приятное тепло. Я не мог ничего произнести. Предприняв попытку привстать, чтобы в беззвучном крике нащупать твою руку, прижать её к себе и ограничиться хотя бы на этом, в попытке обрести былое тепло, которое я испытывал каждый раз, когда просыпался рядом с тобой, я отчаялся настолько, что не заметил, как... Со стороны увидел тебя, лежащим в моих ногах.

***

Они думали, мы упадём

Прошло без малого пять лет с момента последнего вздоха Уильяма Грэма. Был приятный сентябрьский денёк, и солнце, мягко целуя щёки, игривыми лучиками выглядывало из плотной завесы дубовой листвы, что потихоньку уже начинала опадать. Ганнибал брёл по тропинке, о существовании которой не знает больше никто. Под ногами хрустят листья, успевшие изжить себя, но даже приятная атмосфера не разбавляла вихрь эмоций, который испытывал мужчина, бредя к могиле своего мужа. В руках он держал небольшой листок, открыть который нашлись силы только спустя столько времени, когда душевную боль заглушило осознание жёсткой действительности. Дойдя до большого булыжника, доктор опустился на колени, разворачивая тот самый вкладыш, который он нашёл в дневнике Уилла. Буквы были выведены кривоватым неподдельным почерком Грэма, и на лицевой стороне было написано: "Открыть только тогда, когда злиться на мир не останется сил". Ганнибал развернул лист.

Я знаю тебя. Знаю, что прочтёшь ты это тогда, когда моё тело уже будет изъедено червями, когда оно превратится в чернозём, и когда на моей могиле, возможно, вырастут сорняки. Я писал это будучи ещё в состоянии держать ручку в руках. Мне многое хочется сказать тебе, Ганнибал, но никаких листов в мире не хватит на то, чтобы выразить мою к тебе любовь. Я не знаю... Это так глупо прекрасно. Я понимаю, что ты уже никогда не заживёшь прежней жизнью. Если бы тебя не стало, боюсь, я бы совсем не оправился, и знал бы ты, как я хочу забрать тебя с собой. Я буду немногословен. Просто... Пишу это, опережая свою смерть, но тут лучше, чем на Земле. Поверь мне. Здесь бесподобно, и если это ад, то даже он будет лучше всего, что есть на планете. Прямо сейчас посмотри в небо. Я пойму, что ты прочитал эту записку и скажу тебе что-то, но мои слова превратятся в ветер. И ты никогда не узнаешь о том, что я тебе сказал. На входе в ад тебе скажут, что ты есть в списке. Я жду тебя, Ганнибал. Без тебя здесь скучно.