Недостойные искупления

Туман вился над крышами, окутывая деревушку призрачной дымкой. У сарая, от которого веяло запахом прелого сена, стояли двое. Мужчина в глубоком капюшоне, скрывающем лицо, передал женщине туго спеленатый сверток. Узел шевельнулся, запищал и женщина инстинктивно прижала его к себе, сгорбившись от страха или холода. — Беги! В портал! Сейчас же! — хрипло вырвалось у мужчины. Он порывисто коснулся ее руки на прощанье, отшатнулся и резко толкнул женщину к мерцающему разрыву в туманном воздухе, — Не оглядывайся. Никогда. Кивнув, она в последний раз судорожно вдохнула сырой, пропитанный её собственным страхом воздух и шагнула в пульсирующий свет. Мужчина замер в тени сарая. Глухой стук кулака по доскам прозвучал синхронно с хлопком портала. Снаружи остались лишь туман и давящая тишина, а мужчина в глубоком капюшоне уже навсегда растаял в белесой мгле.

***

Солнце пробивалось сквозь высокое витражное окно оранжереи, рассыпая блики по каменному полу. Маленький мальчик бережно перебирал хрупкие стебельки фиалок в плетеной корзинке. Рядом склонилась мать. Воздух был напоен запахом сырой земли, нагретого стекла и едва уловимым, сладким, как спелые ягоды, ароматом ее духов. Ее мягкие, умелые пальцы ловко связывали букетики тонкой лентой. Легкое, теплое прикосновение ее руки к щеке было коротким, но нежным. — Для стола, Тео, — тихий, мелодичный голос, — Фиалки так прекрасны. Он запомнил бархат лепестков под пальцами, этот миг нежности среди каменных стен поместья. Больше почти ничего. Лишь призрак запаха фиалок и ее мягких рук, растаявший в долгих годах трапез наедине с отцом. После убежище он находил уже не в цветах, а в пыльных томах, где строгие формулы не знали слова нежность.

***

Длинный коридор был пропитан запахом воска и вековой пыли. Одиннадцатилетняя девочка прижалась спиной к холодной дубовой панели. Напротив замер подросток, лицо его исказила жестокая усмешка. В руке он сжимал странный черный камень с прожилками, похожими на застывшую кровь. Злорадный шепот разорвал тишину. Парень резко направил артефакт на беззащитную фигурку. Девочка вскрикнула, инстинктивно рванула в сторону, когда камень сорвался с его ладони, описал роковую дугу и вонзился метателю прямо в грудь. Под сводами раздался глухой хруст. Тело подростка окаменело, а затем безвольно рухнуло на каменный пол. Звук падения прокатился по каменному полу протяжным эхо. Девочка замерла, впившись взглядом в неподвижную фигуру. По щеке скатилась теплая, липкая капля. Это была не слеза, а капля крови с её собственной ладони, сжатой в кулак. Запах меди внезапно перебил пыль. В коридоре завыла сирена. Девочка оттолкнулась от стены, бросилась прочь, оставив позади артефакт и своё первое мёртвое тело. Тогда она носила другое имя.

***

Маленькая кухня купалась в золоте заходящего солнца. Воздух был пропитан ароматом ромашки и старого дерева. Шарлотта сидела на скрипучем табурете, обнимая обеими руками пустую глиняную кружку. Мать улыбнулась устало, извлекая из ветхого конверта колдографию, на ней был изображен мальчик четырнадцати лет с черными вихрами, взгляд его огромных глаз цвета тины на миг сверкнул недетской пронзительностью и немой печалью. Он смотрел сквозь этот мир. — Теодор Нотт, — пальцы легли на изображение. Твой жених. Шарлотта коснулась колдографии. Холодный, красивый, чужой. Мать наполнила кружки ромашковым чаем. — Его отец весом в магическом мире. Если меня не станет он будет твоей защитой. Кружка внезапно обожгла Шарлотте ладони.

***

Январский ветер, холодный и режущий, носился меж надгробий, срывая последние сухие листья с голых ветвей. На краю заброшенного кладбища зияла, как черная рана, свежая могила. Никто не пришел. Лишь одинокая девичья фигура стояла над грубым сосновым гробом, погруженным в мерзлую землю. Руки в тонких перчатках сжимали горсть промерзлой земли. Сухие, горящие местью глаза впились в надпись на плите «Элеонора Уилкис». Ветер завыл похоронный марш. Шарлотта швырнула ком земли на крышку. Глухие удары прокатились по мертвой тишине. Запах глины и тлена заполнил ноздри. Пальцы сжались до боли. Шепот, сорвавшийся с губ, перекрыл вой стихии. — Я отомщу, мама. Кровью за кровь. Клянусь, — одиночество сомкнулось вокруг, холодное и окончательное.