Недостойные искупления

Кингс-Кросс, июнь 1996 года Теодор Нотт застыл у колонны между платформами; его осанка и небрежная элегантность выдавали чистокровного волшебника. В руках слизеринец сжимал букет лиловых фиалок — жест навязанный, а не искренний. Даже в трауре чистокровная невеста заслуживает должного обращения, — звучал в его голове назидательный голос отца. Аромат цветов напоминал ему мать, но девушка, которую он ждал, не имела с ней ничего общего. Теодор заранее был в этом уверен. Весь фарс с рыцарскими манерами вызывал у него отвращение, однако он механически играл свою роль слишком хорошо выученную, чтобы ошибиться. Шарлотта Уилкис появилась внезапно. Её траурное платье, чёрное и лишённое излишеств, напоминало доспехи. Вуаль скрывала лицо, но не могла погасить хищный блеск глаз. На шее поблёскивал серебряный медальон — единственное украшение, холодное, как его обладательница. Она шла сквозь толпу с безжалостной уверенностью дуэлянта, идущего на смертельный поединок. Позолоченный чемодан с выцветшим гербом Уилкисов гремел за её спиной, словно предупреждая окружающих: не приближайтесь. — Мисс Уилкис. Ваш багаж? — Голос Теодора звучал так, будто он перечислял ингредиенты зелья. Он протянул цветы, даже не скрывая желания поскорее от них избавиться. — Вы чрезвычайно внимательны. — Шарлотта взяла букет кончиками пальцев, словно он был пропитан ядом. — Жаль, траур не позволяет оценить подобные жесты. Фиалки исчезли в урне с быстротой письма, отправленного не тому адресату. Луна Лавгуд, наблюдавшая за сценой из-за стопки книг о кролерогах, замерла на мгновение — её бледные глаза расширились, будто она уловила в воздухе невидимый след печали. Ей всегда казалось, что эмоции оставляют в мире едва уловимые отголоски, и сейчас она почти видела, как горе Шарлотты и раздражение Теодора сплетались в странный, тяжёлый узор. — Карета ждёт. Отец требует вашего присутствия, — бросил Теодор, избегая смотреть на дрожащие руки невесты. Тремор был единственным, что выдавало в ней живого человека. — Как трогательно, что моя судьба его так заботит. — Её голос, в отличие от рук в кружевных перчатках, не дрогнул. Карета тронулась, и в тот же миг первые тяжёлые капли дождя упали на крышу, застучав по деревянным панелям, словно предупреждая о чём-то. Шарлотта даже не взглянула на оставленные цветы — её мысли уже мчались к шпилям Хогвартса, маячившим в туманной дали. Она даже не пытается выглядеть сломленной, — отметил про себя Теодор, стиснув зубы. Луна же, напротив, долго смотрела на ненасытное жерло урны, в котором только что исчез хрупкий букет. Потом поправила очки с сиреневыми стеклами и прошептала: — Интересно, сколько нюглей слетелось на эти цветы… Она улыбнулась своей обычной мечтательной улыбкой, но в глазах оставалась лёгкая тень будто она знала заранее то, чего еще не понимали другие. А может, просто размышляла о том, как грустно, когда люди прячут свою боль за холодными масками. Нотт-мэнор, июнь 1996 года Длинный стол из чёрного дуба, покрытый пыльной парчой, утопал в полумраке. Когда-то здесь горели десятки свечей в хрустальных канделябрах, но теперь лишь три чадили, отбрасывая рваные тени на стены. Воздух пах воском и затхлостью, будто сам дом задыхался в тисках ушедшего времени. Эдгар Нотт восседал во главе стола, словно паук в центре паутины. Его черты были резкими, словно высеченными из слоновой кости: высокие скулы, тонкие бескровные губы, вечно поджатые в ниточку недовольства. Седые волосы резко контрастировали с темно-зелеными глазами точь-в-точь как у сына, но лишёнными малейшей искорки теплоты или интереса. Узловатые пальцы впились в подлокотники, когда Шарлотта вошла. Теодор уже сидел напротив, уставившись в тарелку, будто старинный фарфор интересовал его больше происходящего. Он механически вращал ложкой в супе, так и не поднеся её ко рту. В голове всплыл образ матери, её тонкие пальцы, перебирающие ту же посуду, её тихий голос, заглушённый громоподобными приказами отца. Она бы не позволила ему так говорить с гостем, — промелькнула мысль, но тут же рассеялась. Миссис Нотт давно не было в этом доме. — Добро пожаловать в наш дом, Шарлотта. — в голосе Эдгара прослеживались шипящие интонации. — Твой отец был полезным инструментом. Грубым, но полезным. — Он сделал паузу, изучая её реакцию. — Ты же станешь щитом. Пока ты в первых рядах Пожирателей, мой сын останется в тени. Твоя преданность — страховка для нашего рода. Скоро ты примешь Метку. Щит. Страховка. Плата. Эти слова жгли, но не больнее, чем воспоминания о смерти родителей. Она не забыла. И не простила. — Я приму Метку не потому, что вы приказали, — её голос прозвучал тихо, но твёрдо, — а потому, что верю в то, за что сражается Лорд. В чистоту крови. В силу. — Её пальцы сжали медальон, и в глазах вспыхнул тот самый огонь, что горел в глазах самых фанатичных Пожирателей. — Но если вы думаете, что я стану щитом для того, кто прячется за чужими спинами, — её взгляд презрительно скользнул по Теодору, — то ошибаетесь. Эдгар замер, его хищные глаза сузились: — Ты забываешь своё место, девочка. — Нет, — Шарлотта не опустила взгляд. — Я отлично его помню. Теодор резко поднял голову. На миг в его глазах мелькнуло что-то живое — протест? — Отец, — он отодвинул стул с визгом. — Мой «Лунный эликсир» на стадии кристаллизации. Если я сейчас не… — Твой эликсир подождёт, — отрезал Эдгар. — Как и твои капризы. Искра в глазах Теодора погасла. — Мой проект важнее этой болтовни, — бросил он в пространство и вышел, хлопнув дверью. Надежда, глупая, горячая надежда, что жених заступится за неё, рассыпалась в прах. Шарлотта встала, нечаянно задев бокал. Красное вино моментально растеклось по скатерти, подобно жертвенной крови. — Дурной знак, — прошипел Эдгар. — Или пророчество, — парировала Уилкис, уже стоя в дверях. В коридоре её догнали шаги. Теодор замер в тени, его лицо скрывал полумрак. — Не обманывай себя, — прошептал он. — Ты здесь не по своей воле. — А ты? — её губы дрогнули в подобии улыбки. — Ты готовишь зелья, пока другие готовятся к войне. Как удобно. Он не ответил. Но в его молчании не было ни злости, ни отрицания. Было что-то другое. Признание. Они разошлись без слов. Но в тот вечер оба много думали. Она о том, как скоро сможет поклясться в верности делу, ради которого умерли её родители. Он о том, что даже в самой совершенной формуле зелья не найти ответа на вопрос: Кто он — узник или добровольный затворник? А за окном, в чёрном небе над поместьем Ноттов, мерцали звёзды — холодные и равнодушные, как взгляд Эдгара.