Spirant cum labiis tuis

Плакса Миртл по третьему кругу рассказывала о том, как она кружила вокруг канализационных труб, а староста Слизерина, подперев голову кулаком, устало смотрел на то, как разноцветные струи воды каскадом и с диким шумом, разрывающим нежные барабанные перепонки, обрушивались вниз. Сегодня было воскресенье, Тэхен водил своих в Хогсмид, запасаться разными вещицами из «Зонко» и «Сладкого королевства», но это Слизерин, они не могли иначе. Каков итог? У Кима сорваны нервы к самым натуральным хуям, его мозг вытрахан, а тело ноет от приближающейся течки. Это ебать вовремя, прямо кстати так, перед матчем по Квиддичу. Миртл продолжает что-то щебетать, пока витраж русалки на окне не укладывается на огромный камень, а все пузырьки пены не полопались, разнося по огромному помещению запах пионов, а потом прощается наскоро, понимая, что внимания омеги не дождется, и уносится с противным хлюпаньем в одну из кабинок, в унитаз. Тэхен вздыхает глубоко так, выдыхает глухо, снова вбирает в себя воздух и опускается в воду, но не успевает мокрая рыжая макушка преодолеть поверхностное натяжение, как в нос бьет знакомый и чертовски сильный запах табака. Тэхена дрожь бьет, он не хочет поворачиваться, чтобы не видеть то, что его убьет вскоре. — Если ты сейчас не съебешь, то у меня начнется течка, а мне этого не надо. — как-то слишком грубо начинает староста. Он никогда не питал теплых чувств к гриффиндорцам, тем более к этому. — Что же у тебя за привычка, постоянно появляться не вовремя. — А мне кажется, что я сейчас крайне вовремя. Твоя течка не длится больше шести дней, до матча в Квиддич восемь дней. Сам посчитай, Ким Тэхен, если бы я сейчас не пришел, то тебе пришлось бы пропустить его, а негоже капитанам матчи против нас пропускать. — почти мурлычет голос за спиной рыжеволосого, и последний готов поклясться, что слышит стук приближающихся шагов. Тэхен задыхается, чувствуя, как колечко тугих мышц начинает неприятно зудеть, а шаги все не утихают, такое ненавистное, но, несомненно, шикарное тело приближается к краю ванной, шуршит мантия, падает на керамику, Ким буквально чувствует, как на мантию неаккуратно опускаются жилет, рубашка, джинсы. Последнюю деталь чужого гардероба, упавшую в кучу одежды, он предпочел не угадывать. — Чертов Чон Чонгук. Ты мне не нравишься, никогда не нравился. — в сотый раз повторяет слизеринец, чувствуя крепкие руки на своей талии, а вскоре и не менее крепкое тело у себя под боком, и почти стонет от того, как резко запах табака ударил в нос. Тэхен ненавидел Чонгука ещё при первой встрече, он видел его издалека и уже тогда понял, что этот тип ему противен, а тогда, когда увидел на нем гриффиндорскую форму, то в сотый раз убедился в этом. Даже тот факт, что они истинные, не дает вообще никакого прогресса в их отношениях, потому что Тэхен не простой омега, у Тэхена есть мозг и думает он головой, а не головкой. Даже во время первых течек старался держаться подальше от истинного и даже находил в себе силы давать отпор другим альфам, которые осмеливались подойти к нему в этот период. Вообще омег не брали в Квиддич из-за их физиологии, но Ким и тут поспел, также старосты были альфами до прихода к власти Тэ, теперь старост-альф только двое — Чон Чонгук и Чон Хосок. Тэхен сдался относительно недавно, 2 года назад. Тогда он впервые переспал с альфой, да не с каким-нибудь, а со своим заклятым врагом и истинным. Тогда они ещё больше разругались. Сейчас они почти не разговаривают, только трахаются время от времени из-за физиологии Тэ, но даже тогда они молчат, не хотят раздражать друг друга. — Я знаю, Тэхен, но признайся, что сейчас я тебе необходим. — Чонгук вырисовывает изящные узоры на талии своего омеги, которые проявляются серебром. Любые прикосновения Гука отображаются на теле его омеги на некоторые доли секунды, а особо красивые остаются на время всей течки. — Сейчас… Я умру без тебя. У меня выработалась привычка проводить каждую течку с членом в заднице, по твоей, кстати, вине. — Ким отводит взгляд и почти мгновенно седлает чужие бедра, призывно вылизывая пухлые, почти алые губы. Чонгук всегда удивлялся такой быстрой смене настроения Кима, оно менялось по щелчку, мгновенно. Ещё пару минут назад Тэ рычал, плевался желчью и говорил Чонгуку съебать, а сейчас ему как тормоза сорвало, потому что он ерзает на чужом возбуждении и губу закусывает, глаза прикрыв, и стонет по-блядски совсем, в спине выгибаясь. Чонгук всегда удивлялся, но Чонгуку всегда нравилось. Если у Тэ быстро меняются планы, то Гук твердо надеется слегка помучить бедного течного омегу поцелуями в шею и холодными касаниями к внутренней стороне бедер, дождаться того момента, когда его омега будет умолять, слёзно просить его вытрахать из себя все: дурь, жизнь, пульс, чтобы слизеринец в любви клялся, а не повторял своё любимое 'ненавижу'. В Тэхене было много породы. Дерзкой породы, его нужно было завоевать, чтобы получить, такие люди просто так не достаются, а по мнению Чонгука порода — главное, что должно быть в омегах. Тэхену было 17, но с виду ему не больше 15-ти, потому что миниатюрный он, у него маленький рост, небольшой размер ноги, абсолютно шикарные тонкие пальцы и правильной формы носик. Тэхен всем видом выдавал свою принадлежность к аристократии. Чонгук не один раз подмечал гибкость его тела в постели, да и вне стен спален старост, подметил ещё свойственный только ему наклон головы, когда тот о чем-то задумался, мягкие и сильные (что тоже немаловажно) русые, с глубоким рыжим отливом, волосы и золотом светящуюся бледную кожу, на плечах и ключицах иногда красовались алые бутоны засосов и укусов, которые Тэ даже и не пытался скрыть, а Чонгук усмехался, за завтраком как-то самодовольно, большего жаждуще, но полноценную метку ставить не спешил, потому что знает — одна такая самовольная выходка и регулярному сексу пизда. А ещё пизда хоть какому-то общению с гордым слизеринцем и чонгуковским яйцам, что уж скрывать, тоже пизда. Тэхен увлеченно ерзает на чужих бёдрах и закидывает голову назад. Чонгуковы губы мажут по длинной бледной шее, собирая солёные капли пота, слизывая и оставляя вместо них розовые следы, расцветающие потом букетами темно-алых пионов на белоснежной коже, но в мгновение все меняется. Теперь перед Чонгуком открывался шикарный вид на истекающую естественной смазкой бледную родную задницу, обладатель которой уже минуты три наслаждается лишь двумя пальцами и нежными поглаживаниями простаты. Чонгук сказал — Чонгук сделал. Тэ подмахивает бедрами, желая получить как можно больше, а получает шлепок по упругим половинкам и приказ стоять смирно. Киму херово. Прямо сейчас очень херово, и дальше было бы тоже херово, если бы пальцы не начали грубо бить по простате, из-за чего Тэхен все больше истекает смазкой. — Говоришь, умрёшь без моего члена? Почему именно моего, хен? Тебе же любой подойдёт. — младший дразнит, вытаскивает из тугого пульсирующего колечка липкие от вязкой смазки пальцы и вылизывает каждый. — Блять, Чонгук, ты первый кто находился во мне, а я не хочу никому больше свой зад доверять. — почти скулит Тэ, трется задом о колено альфы и проклятия сыпет в сторону своей омежьей сущности, истинности и блядского Чон Чонгука, которому вздумалось так некстати поиграть. — Можно подумать, что я тогда взял тебя силой, милый. — Чонгук на колени опускается, снова грубо половинки тэхеновские в больших ладонях сжимает и в стороны разводит. У Чонгука выдержка адова, потому что любому другому альфе бы не хватило сил на игры с истинными, а Чону хоть бы хны (на самом деле нет). — Вообще-то… Блять, Чонгук… — Тэхен с трудом вспоминает тот самый момент, когда Чонгук сорвал куш. Ким сам подставил свою задницу. Сначала прямо на уроке набил ему прекрасное личико, чтобы увести, а потом сам же опустился на колени, подарил крышесносный минет, а следом и свою девственность. — Вот и я о том же, Тэ. А знаешь что? Я был первым и буду последним, кто в тебе когда-либо бывал, потому что ты теперь мой, и это не обсуждается. — Старший хотел что-то прорычать в ответ, но язычок Гука быстро прошелся по внутренней стороне бедра, слизывая смазку, и с силой вгрызся зубами в нежную кожу, раздирая её и заставляя кровь выстукивать мелодии о черный кафель. Тэхена как током пробило от боли, его только что пометили. По-настоящему, без шуток, потому что Чонгук шутить не любит, а у Кима сейчас впервые в жизни необъятное желание подчиняться, подчиняться своему альфе. Язык парня проходится по укусу, зализывая его, и ведет выше, до синяков сжимает чужие ягодицы и проходится язычком по дрожащему розовому колечку мышц. Младший слизывает выступающую смазку, вдыхает теперь уже более терпкий запах вишни и с тихим рычанием проталкивает свой язык глубже, а Тэхен уже почти плачет, он извивается, скулит и стонет от желания ощутить уже в себе чертов чонгуков член, глубоко, чтобы входил по самые яйца и по простате долбил прицельно, а вот умирать от желания и толкаться назад, чтобы почувствовать язык глубже, не хотел. Только вот сейчас правит Гук, не Тэхен. Язык младшего толкается глубже, а чувствительный Ким стонет громко, своим очаровательным мурлычущим баритоном, а потом шепчет одно лишь имя гриффиндорца беспрерывно, начиная слегка громче постанывать, когда к проворному язычку добавляются сразу два пальца, которые Чон разводит на манер ножниц, глубже толкается языком, активнее вылизывает, а у Тэхена ноги дрожат, по плитке скользят, разъезжаются. Тэхен вообще гордый очень, но… — Чон Чонгууук, пожалуйста. Я так хочу тебя… Тебя, твой член в себе, Чон Чонгук. — растягивая имя младшего и задыхаясь, давясь собственными стонами, скулит, дрожащим голосом умоляет. — Что? Я не расслышал? — Чонгук — чертов садист, ровно шепчет на ушко Киму, глубже проталкивает пальцы и снова опускается вылизывать сочащуюся смазкой розовую дрожащую дырочку, лихорадочно сжимающуюся. — Гукки, пожалуйста, мне нужен ты. — почти хнычет, прикрывая глаза и сильнее выгибаясь в спине, закусывая нижнюю губу до крови и приятных болей. — Пожалуйста, Чонгук, только ты. Брюнет быстро проходится язычком по промежности ещё раз, вытаскивает пальцы и улыбается, слыша недовольный скулеж. Тянется к мантии за презервативом, трется членом об упругую задницу, специально дает Тэхену осознать кингсайз, который придется в себя принять, а старший только и рад. Чонгук пальцами по губам чужим проводит, смазку размазывает, а потом слизывает и в поцелуй вовлекает. Попутно шуршащий пакетик разрывает, по члену эластичный латекс раскатывает, продолжает губки чужие вылизывать, когда входит медленно, но для слизеринца болезненно немного. Тот стонет в губы чонгуковы, а когда те его покидают даже и звука издать не может, потому что вот он, Чонгук, максимально рядом, максимально близко. Тэхен чувствует его каждой клеточкой своего тела, хочет бедрами двинуть, характер свой показать, но не дают ему руки крепкие на талии, в то время как собственные дрожат и еле держат. Старший раскрывает губки алые в стоне немом, когда чувствует в себе всего альфу, который замер сам и омеге своей двигаться не разрешает. — Чувствуешь? Чувствуешь насколько все плохо? С самой первой нашей встречи, хен, такая херня была постоянно, если рядом был ты. И теперь ты мой. Мой. Целиком и полностью. — почти рычит Чонгук, когда резко выходит из дрожащего тела и снова медленно, растягивая момент, входит. Тэхен дрожит и извивается, сжимается сильно, бедрами назад двинуть пытается тщетно, глаза прикрывает, стонет, скулит сдержанно, немного болезненно, потому что достоинство Гука немаленькое совсем и собственное возбуждение ноет. Чонгук, наконец, двигаться начинает, грубее, глубже, а слизеренец в стонах тонет почти теперь, в себя на максимум впускает, спину ровную и бледную выгибает, зад упругий выпячивает, лишь бы младшему удобнее было, лишь бы не останавливался. У гриффиндорца совсем тормоза слетают, когда Тэхен его в себе сжимает, подрагивая, но стараясь насадиться сильнее, и стонет от того, что массивная головка по простате раз за разом проезжается. Гук темп фрикций ускоряет, входит в крышесносно горячего Кима резко, стараясь выбить, вытрахать всю дурь высокомерную, гордыню и свободолюбие, потому что его теперь, а его — это его, ничье больше. Тэхена в спине выгибает, плющит, кроет, Ким надорвал голос, ему катастрофически не хватает воздуха, а Гук в это время плечи ровные кусает сильно, вылизывает, за копну волос рыжих хватается и на себя тянет, входит глубже, резче, быстрее. Старшему жарко откровенно, внизу живота ноет ужасно, воздух не затягивается в легкие, как будто в груди дыра и горло точит неприятно, потому что Тэхен молит, вскрикивает, скулит и стонет, а младшему в кайф это все, он в шею чужую вгрызается, вылизывает, на ушко своей омеге томно шепчет, продолжая вколачиваться в мягкое, нежное и податливое тело. — Родной мой, ты же любишь мой член, да? — собирая остатки самообладания для очередной маленькой аферы, мурчит староста гриффиндора, входя до упора и останавливаясь, прислушиваясь к неразборчивому скулежу, отдаленно напоминающему «Боже, да». — И меня тоже любишь? Или это распространяется только на отдельные участки моего тела? Тэхен скулит, бедрами вертит, губы свои блядские зализывает и с огромным трудом вдыхает вязкий воздух с терпким привкусом табака, приторным вишни, приправленным невероятно сладким запахом пионов. Воздух искрится, аки небо над Москвой в ночь на первое июля, вода остыла, разноцветные пузырьки пены полопались также, как и терпение Гука, который с новой силой вколачивается в чужие бедра, едва услышав хриплое и мурлычущее лёгкое «люблю». В данный момент младший похож на одну очень результативную модель забивателя свай — долбит с силой, прицельно, под нужным углом и в определенном ритме, под аккомпанемент желанных сладостных стонов гордого слизеринца, о большем упрашивающих. Тэхен не может привыкнуть к темпу фрикций, захлебывается воздухом, стонами, именем любимого ненавистного гриффиндорца, кричит, срывая голос, выгибаясь, стараясь схватить пухлыми губами льющийся патокой воздух, пахнущий сексом, заполнивший сполна ещё и коридор третьего этажа, а Филч уже не расхаживает по нему, потому что у самого колом стоит, а миссис Норис, обидчивая сука, зло в себе держит также крепко, как у местного стража порядка в штанах, а потому превращаться в человека даже не думает. Тэ чувствует приближение скорой разрядки, пальчики на ногах подбирает да плитку кафельную царапает, стараясь меньше опираться на пальцы рук, ведь подушечки покалывает до боли, приоткрывает ротик в немом стоне, слюну сглатывает, сильнее насаживаясь, но коварный Чонгук снова не хочет закончить маленькую пытку, а поэтому скользит пальцами по бедру и пальцами член чужой у основания сжимает. — Повтори, что мы сегодня выучили, — Чонгук почти мурчит своей жертве на ушко, пальцами другой руки сильно надавливая на все ещё кровоточащую метку на внутренней стороне тэхеновского бедра. — Я люблю тебя, Чонгук, я твой всецело, от кончиков пальцев ног до кончиков волос. — продолжая захлебываться криками и стонами хрипло выдыхает рыжик, получая лёгкий шлепок по аппетитной половинке прекрасной задницы и свободу от цепких пальцев в качестве похвалы. Тэхен сдаётся первым, сжимает чонгуков член дрожащими нежными стеночками изнутри, пачкая кафель и чужую мантию спермой, прикрывая безумно красивый омут глаз и закидывая голову назад в протяжном бархатом рваном стоне. Чонгук не выдерживает, изливаясь в мягкое, нежное, расслабленное тельце и забывается на некоторое время, а потом осознает, что узел как бы завязался уже, а Тэхен стонать продолжает от каждого движения. Чонгук медленно повернул свою омежку к себе лицом, прижал крепко, накинул на обоих гриффиндорскую мантию и незаметно для смотрителя пробрался в спальню гриффиндорского старосты, ведь впереди ещё не одна ночь, тысячи укусов, сотни поцелуев, десятки оргазмов и семь полноценных меток.